– Когда ты придёшь в Бур, ты застанешь там войско, которое взяло его и разграбило, – продолжил Разек. – Они станут расспрашивать тебя про Удай и будут всячески угрожать тебе, чтобы ты говорил правду. Ты всегда должен стоять на своём и твердить, что кара богов пала на Удай за то, что мы не возносили им достойные жертвы из-за плохого урожая.
Шустрый продолжал подобострастно кивать.
– Ты понимаешь, что выполнив этот приказ, ты получишь в руки самое драгоценное: твою новую жизнь, с которой ты сможешь поступать, как захочешь, и тебе больше не придётся грабить прохожих и прятаться от стражников? – сурово спросил Мензун под конец.
– Точно, повелитель, понимаю, – клялся Шустрый. – Куда бы я ни сбежал, меня ждёт всё та же жалкая участь, а вернувшись сюда, я стану горожанином.
– Тогда иди и помни, что чем убедительнее ты распустишь слух о заразе, тем вероятнее город останется стоять, а значит, и награда будет ждать тебя. Из Бура ни в коем случае не возвращайся обратно в Удай, а сначала сделай вид, что хочешь бежать как можно дальше на юг, и скройся в холмах, чтобы переждать, пока войско не вернётся в свои земли.
– Всё сделаю, как приказал градоначальник, – обещал Шустрый.
Его отправили восвояси и проследили, чтобы ему выдали копьё и ячменя с бобами в дорогу, а он действительно ушёл через холмы на юг. Теперь всем в городе, включая Мензуна, оставалось лишь готовиться к штурму и ждать, случится ли он. Позже вечером Мензун сходил к Зерагу и присел перекинуться с Акабом парой слов.
– Сколько ещё ты с семьёй собираешься гостить у свояка? – спросил он.
– Почти всё распродано, – ответил Акаб. – Завтра мы уже уходим.
– Хорошо, – сказал Мензун. – А в следующий раз, когда намереваетесь прийти?
– Недели две проведём дома, позаботимся о хозяйстве, и снова сюда, опять с товаром.
– А вы сможете вернуться сразу только раз, а потом прожить до зимы, если больше не придёте в город торговать? – спросил Мензун.
– Зачем это? – удивился Акаб.
– Могут прийти враги с юга и взять город штурмом. Как друзьям, я тайно говорю это тебе, но это только для твоих ушей, даже не для твоей жены, сыновей, и свояка с семьёй. Они горожане, и их долг защищать город, а вы из деревни за холмами, и такой обязанности у вас нет.
– Но сыновья посчитают себя и меня последними трусами, если мы не останемся, – горячо возразил Акаб и уже тише спросил: – Так вот зачем градоначальник пригласил тебя в свой дом. Теперь я понимаю.
Мензун взял его за локоть: «Это не шутки. Те враги разграбили уже два города на юге. Если они придут, дела плохи. Уходи и пережди вторжение в своём доме. С вами тремя или без вас, разница невелика, а, выжив, вы поможете горожанам едой даже в худшем случае. Кто принесёт им ячменя, если не вы, сейчас, перед штурмом, и потом, когда враги уйдут?»
Последнее соображение заставило Акаба призадуматься. Он почесал в затылке и согласился поступить, как велел Мензун, и хранить в тайне разговор. Мензун не слишком полагался на это, но ничего не сказал и вернулся в дом Разека. За ужином с градоначальником он спросил: «Что ты, достойнейший, знаешь о наступающем войске?»
– Увы, немногое, – ответил тот. – Знаю лишь, что им сопутствует удача, и что их ведёт полководец огромного роста и могучего телосложения, но это лишь слухи.
– Громадный сил… – пробормотал Мензун. – Что-то я слыхал от наёмников про такого военачальника, но совсем не здесь, и даже не близко и не недавно, а напротив, очень далеко и давно.
– Ты пугаешь меня, Мензун, – усмехнулся Разек. – Уж не демон ли он?
– О, прости, достойнейший, – спохватился тот. – У меня и в мыслях не было. Наверняка на свете немало мужей высокого роста и крепкого телосложения, и война притягивает таких, как навоз притягивает мух.
– Мне по душе твоё отношение к войне, – заметил Разек. – Когда я узнал, что ты бывший наёмник, я опасался, что у тебя воинственный нрав, но теперь я вижу, что ты гораздо мудрее, и это радует меня.
– Кажется, я понимаю тебя, – ответил Мензун. – Ты, должно быть, тревожился, не захочу ли я взяться за старое и не дам ли тебе такие советы, которые вернее приведут меня на поле битвы.
– Именно, друг, – признался Разек.
– Повинуясь воле богов, пустился я в путь из Шумера, – продолжил Мензун. – Жрец храма Семуша истолковал моё видение, как указание скорее принести гимны Семуша в Ерину. Однако обстоятельства непреодолимой силы задержали меня ровно настолько, чтобы у тебя со мной состоялись эти разговоры, и чтобы судьба горожан Удая затронула меня. Я не смею ослушаться воли Семуша, Ерай, и других богов.
– Мне было бы больше по душе, если бы их судьба волновала тебя самого, но требовать этого от другого человека самому невозможно. Достаточно хорошо то, что движет тобой, друг.
