Они не были сильнее, уродливее или больше, но как будто бы действовали не по простым паттернам, а более аккуратно и продуманно. Может быть это было заблуждение, но я решил не рисковать и все-таки передал через нити сигнал готовности стоявшим за воротами бойцам.
А потом вдруг:
— Лейр!
Отчаянный крик Архана выдернул меня из синхронизации. Вот только все, что я успел — это повернуть голову в его сторону.
Облаченная в темный, сливающийся с ночью костюм, фигура, отбросила брата прочь, словно пушинку, прочь за стену, в толпу недобитых монстров, а через мгновение налетела на меня. Последним, что я запомнил, была резкая и острая боль в груди.
А потом мир погрузился во тьму.
Конец Второй Книги.
Сознание вернулось ко мне внезапно, как удар ножом между рёбер. Я открыл глаза — и ничего не увидел. Совсем. Ни бликов света, ни размытых силуэтов, только плотная, удушающая чернота, будто меня закопали заживо.
Я попытался пошевелить руками — тяжёлый металл впился в запястья, заставив кожу гореть. Наручники. Слишком тугие, чтобы провернуться, слишком массивные, чтобы сломать. Ноги… Ну, тут понятно.
Пол подо мной был неровным, покрытым липкой плёнкой — то ли кровь, то ли гниль. Воздух пах сыростью, железом и чем-то кислым, от чего першило в горле.
Где-то в отдалении скрипнула дверь, потом ещё одна, ближе. Шаги. Не один человек — двое, трое? Голоса, приглушённые, обрывистые.
— Ан?
Мысленно потянулся к связи — и тут же ощутил своего проводника. С Ананси все было в порядке.
Вообще, сложно было представить ситуацию, в которой энергетической форме жизни могло стать плохо. Пока я был жив, Ан в любом случае останется целехонек и максимум, что с ним может случиться — это рассеивание, но затем он почти сразу же вернется ко мне обратно.
Однако обстоятельства были настолько экстремальными, что мысль о потенциальном повреждении или даже гибели проводника пришла на ум как-то сама собой.
Хотел было вывести Ана наружу, чтобы в свете его тела хотя бы что-то разглядеть вокруг. Но тут вдруг услышал приближающиеся шаги. Пришлось затаиться.
Ложная тревога. Шаги приблизились, но потом начали удаляться. Значит, пока не за мной.
Хорошо. Плохо то, что я даже не понимал, сколько времени прошло с момента, как меня схватили. Часы? Дни?
Попробовал согнуть пальцы — левая рука слушалась, правая затекла от наручников. Медленно, чтобы не создать шума, провёл ладонью по полу. Камень, швы, следы чего-то засохшего… и вдруг — острый край. Осколок? Нет, слишком ровный. Возможно, кусок металла.
Я замер, когда шаги снова приблизились. На этот раз они остановились прямо за дверью.
Ну вот. Снова не дали оглядеться.
Я успел сделать три глубоких вдоха, прежде чем замок щёлкнул, и дверь распахнулась, ослепив меня на несколько секунд светом масляных ламп коридора.
В проёме стояли двое: первый — широкоплечий, с руками, как дубовые сучья, второй — пониже, с перебитым носом. По тому, как первый переминался с ноги на ногу, я понял — им самим здесь немного не по себе.
И свое напряжение они не преминули выплеснуть на меня.
— О, смотри-ка, проснулся, — хмыкнул перебитый нос.
Широкоплечий молча шагнул вперёд, плеснув из ведра мне водой в лицо. Ледяная вода хлестнула мне в лицо, хлынула за воротник, заставила дёрнуться.
— Ну что, калека, нравится? — перебитый нос пнул меня сапогом в живот.
Воздух вырвался из лёгких, но я лишь прикусил губу. Кровь, тёплая и солёная, растеклась по языку.
— Молчит, — проворчал широкоплечий. — Тащи его.
Они схватили меня под мышки, дёрнули вверх. Наручники впились в запястья, но я не издал ни звука.
— Чёртов урод, — прошипел перебитый нос, когда я сполз по их рукам, ведь ноги не могли ни на что опереться. — Давай без церемоний, хватай его покрепче.
Как мешок они волокли меня по коридору. Колени скользили по мокрому камню.
— Там тебя ждут, — бросил широкоплечий, с силой пару раз ударив в дверь, внешне как будто бы не особо отличавшуюся от той, что закрывала мою камеру.
Дверь с грохотом отворилась, и в проеме возникла еще одна массивная фигура. Шрам мужчины, пересекающий левый глаз, казался белесым при свете ламп. В руках он держал щипцы — простые, без украшений, но отполированные до блеска частым использованием.
— Ну что, калека, — прохрипел он, — будем знакомиться?
Двое охранников втащили меня в действительно похожую, просто бо́льшую камеру, и приковали к металлическому столу. Холодное железо впилось в спину, но я не дернулся.
В углу тлела жаровня, освещая комнату неровным оранжевым светом. Тени плясали по стенам, превращая обычные столярные инструменты на полках в жуткие орудия пыток — впрочем, вполне очевидно, что они и так ими были.
Палач медленно провел щипцами по моей ладони, будто оценивая, с чего начать.
— Знаешь, — сказал он, — у меня правило. Первый палец — для трусов. Второй — для лжецов. Третий… — Он сжал инструменты, и кость среднего пальца хрустнула.
Боль ударила в мозг белой вспышкой. Я стиснул зубы, но не закричал.
— О, — палач усмехнулся. — Терпеливый. Мне такие нравятся.
