Маша сбилась. Перед глазами явственно встал Маяк Рогонды. Андрей, наверное, зажег огни и стоит сейчас на верхушке, играя с тьмой, как с коробкой пластилина, лепит из нее гигантских бабочек и драконов. Конечно, он думает о ней. Увидеть бы между мирами луч его Маяка и прилететь по нему обратно, в Рогонду. Наглядеться бы досыта в его глаза! Как мало времени давало для этого кольцо, и как, оказывается, бесценны были эти секунды, Маша поняла только теперь, когда ничего не осталось…
На ее руку легла прозрачная рука Нотара, и Маша торопливо повторила, покосившись на ежиков:
Слова приходили в голову сами собой. Видимо, крепко папа вложил их в память, читая дочке почти каждый вечер. Напрасно Маша боялась, что забыла стихотворение. От знакомых строк сердце забилось чаще. То вспоминалось детство, желтый мишка и папина серая футболка, в ворот которой Маша утыкалась носом, когда ее укачивали на руках. То представлялся Маяк, Андрей и обжигающее кольцо на пальце. Девочка почувствовала, как к глазам подбираются слезы, и, чтобы не расплакаться, начала читать стихотворение снова.
– Тише, ежики уснули, а я поймал твой голос, – прошептал Нотар. – Какая необычная колыбельная. Почему ты плачешь?
Маша чувствовала себя ужасно одиноко, освежив воспоминания о доме, о родителях и об Андрее. Девочка с горечью твердила про себя, что любимые люди принадлежат к разным мирам, сама она одинаково далека как от Андрея, так и от родных и друзей, и ее единственные друзья в этом мире – ветра. По крайней мере Аэрон и Нотар. Жуткого Чуню и пахнущего розами Дениса Маша отчего-то в этот момент в расчет не принимала.
– Нотар, милый, а почему Аэрон не прилетает, когда я дую в его свисток?
– У него есть более серьезные дела, в игры Сквозняков играть ему не по чину.
– Ты не понимаешь, я другой Сквозняк, я не играю. И мне иногда так нужна помощь.
– Я же тебе помогаю, а ты плачешь, глупая.
– Я благодарна тебе, но, пойми, я же совсем одна в этом мире.
– Ты не одна. Мы, ветра, твоя семья. Я знаю, ты еще не чувствуешь этого так же ясно, как мы, старшие братья, но взять хоть твою колыбельную… В ней так много родного для нас.
– Это же не я сочинила. Я просто услышала когда-то и сейчас случайно вспомнила. Просто красивые слова.
– Не просто и не случайно. Я разнесу твою колыбельную по всему миру ветров. А тебе в благодарность за нее позволь подарить кое-что на память, чтобы ты не чувствовала себя одинокой, – он оторвал со своей пилотки перышко, желтое, словно цыплячье. – Если тебе нужна будет помощь, а Аэрон не отзовется, подуй на перышко, я постараюсь прилететь.
Нотар снова сложил руки рупором, и эхо повторило Машиным голосом стихотворение еще раз и еще раз. Маша старательно ловила потоки ветра, хоть и знала, что не может упасть, и при этом прислушивалась к стихотворению Блока снова и снова, пока эхо повторяло его. Ей тоже начинало казаться, что папа выбрал его не случайно. Может быть, каким-то образом предчувствовал, что оно ей пригодится. Но зачем? Только, чтобы усыпить ежиков и напомнить о доме и о любимых? Может быть, в этих строках скрывалось еще что-то, какая-то подсказка или секрет? Маша размышляла всю дорогу над каждой строчкой. За это время две луны успели побледнеть, и над встревоженной сырой степью раскричались проснувшиеся птицы. В свете первых лучей Маша увидела берег моря, а возле него – огромную круглую гору, шесть ярусов арок, словно большой свадебный торт. Это и был нужный ей город. Еще он напомнил Маше развалины Колизея, только никто, кроме нее, в этом мире их не видел, видимо поэтому город и назвали просто Большой Торт. Здесь не было тонких башен с ветряками, лишь на самом верху торчало пять огромных мельниц.
– Спасибо за компанию! – весело попрощался с Машей Нотар и понес стаю перелетных ежей дальше по степи. Маша помахала ему рукой, неподвижно вися в воздухе. Дельтаплан жалобно поскрипывал и кренился, но как спуститься, девочка не знала.
