Через неделю, на Ивана Купала, она отправилась в лес. Это была ее традиция — в ночь на двадцать пятое июня искать легендарный цветок папоротника, распускающийся лишь на миг и дающий человеку, его нашедшему, власть над злыми духами. Толику она ничего не сказала, он бы с ней захотел пойти и не понял бы, что поиски крайне опасны, что нечисть стережет волшебство.
Стояла теплая ночь, сорочка прилипала к телу Марьи, а корни деревьев норовили опутать ноги. Она шла куда глаза глядят и выбилась из сил среди высоких сосен. Собиралась возвращаться, но тут заметила свет, брезжащий в чаще. Верно, туристы. Или влюбленная парочка нежится у костра.
Только вот на костер свечение вовсе не походило. Марья двинулась вперед.
Посреди поляны пылал алым огнем фантастический бутон. Отсветы скользили по шершавым стволам берез. Папоротник! Марья пошла по лишайнику, завороженная. Ее волосы стали еще рыже́й, чем обычно, будто отразили магический свет. Марья упала на колени и потянулась к бутону. В эту секунду цветок распался, превратившись в горстку светлячков, которые закружили перед потрясенной женщиной и пропали без следа.
Ловушка!
Марья вспомнила истории бабушки о фальшивых цветках папоротника, которые нечисть использует как приманку. Она попыталась бежать, но было поздно. Из темноты, скрипя суставами, к ней приближалась деформированная фигура. Растопыренные руки-коряги, сучья, кора вместо кожи, ветви-рога с проросшими листочками, пеньки в черном дупле рта. Леший навис над добычей, нетерпеливо урча.
— Стой! — воскликнула Марья. На пороге смерти вспомнилась бабушкина наука. — Не меня!
Лапа с деревянными пальцами застыла в полуметре от Марьи. Ужасная морда, искаженная вечным голодом, кишела муравьями.
— А кого? — проскрипел леший.
— Братика, — выдохнула Марья. — Он мне не семья больше.
Лесное чудовище помедлило. За его спиной филины и козодои устраивались на ветвях, сверкая глазищами. Жук-короед выполз из пасти лешего и скрылся в его же ноздре.
— Хорошо, — внезапно сказала нечисть. — Смажь кровью дверной косяк, я приду завтра ночью. Пусть все спят.
— Спасибо! — Марья бросилась домой.
Наутро происшествие в лесу казалось дурным сном, но она знала, что все было взаправду. Марья качала дочь, готовила еду и все посматривала на дверь, с наружной стороны которой темнел мазок свиной крови. К ужину она подала мужчинам наливку. Ваня и Толик выпили, не чокаясь, поели молча и вырубились вскоре, убаюканные снотворным. Наступила ночь.
Марья дрожала под одеялом, напрягая слух, рядом посапывал любимый муж, на улице надрывались лаем собаки. В полночь что-то вошло в дом.
Столетия назад оно было человеком, человеком дурным, жестоким, погибшим от вражеской стрелы и погребенным в лесу. Все эти века оно жило необъяснимой и страшной жизнью.
Пальцы-веточки коснулись Ваниного лица. Завибрировали наслоения грибов, растущих из груди лешего. Ваня не проснулся, лишь выгнулся его позвоночник, выгнулся и опал. Леший отошел от мертвого мужчины и поковылял в комнату хозяев.
Марья увидела в лунном свете гостя, не сказать, что незваного. Запах леса наполнил дом. Морду существа покрывал лишайник, муравьи и многоножки кишели в глазницах, из пасти сочился древесный сок. Нечисть повернулась всем громоздким телом к детской кроватке с мирно спящей Иришкой. Марья взвилась, ринулась наперерез, позабыв о страхе. Пала ниц перед лешим.
— Не забирай ее. Меня возьми.
— Ты горькая, что полынь, — изрек леший. — Отдай мне другие души, вот столько. — Он показал ладонь с растопыренными ветками.
— Шестерых? — прошептала Марья.
— Шестьдесят. — Леший заглянул в сознание женщины и выудил нужное число. — Смажь своей кровью косяки их дверей, калитки или пороги. Иначе дитя съем.
— Смажу, отец родной, — поклонилась Марья.
Леший бросил на Иришку алчный взгляд, от которого в рыжих волосах матери засеребрились седые пряди, и ушел. Похрапывал Толик, дочь всхлипнула во сне, за стеной остывал Ваня.
Марья думала, что шестьдесят — это слишком много. Она открыла заметки в телефоне и набросала имена опекунов, затем имена соседей, имя отца, первого мужа и еще имена, и, когда небо порозовело в оконном прямоугольнике, Марья насчитала семьдесят имен вместо шестидесяти.
Лунная полиция нагрянула за полчаса до конца смены. Мысленно Антонов уже покинул унылую канцелярию и дрых в одной из тысяч капсул, которые в массе составляли коммунальный комплекс, предназначенный для таких, как он, винтиков системы, не накопивших на полноценное жилье. Мама, ютящаяся в соседней капсуле, говорила: «Ты же коп, почему нас столько лет мурыжат в очереди на квартиру?» «Я не коп, — отвечал Антонов устало, — я работаю в архиве». «Но в архиве полиции!» Маму было не переспорить.
Офицеры, навестившие канцелярию, точно знали, кто тут коп, а кто — просиживающий штаны бездельник.
— Слушай, ты, идиот. Раздобудь нам дело Намира Хеддеба.
— Сегодня? — робко спросил Антонов.
— Сейчас! — рявкнул офицер. — Вернемся через пятнадцать минут.
