Павлик крался меж сосен, пропитываясь влагой и хвойными ароматами, и задавался вопросом: не связаны ли хвори отца с тем, что отец ест? Возможно, Ульяна добавляет в пищу отраву, чтобы завладеть домом? Но тогда и Павлик болел бы, а он ощущает себя вполне здоровым, на яствах набрал пять килограммов, округлился…
Он перепрыгнул через лужу и втянул голову в плечи. За деревьями женский голос произносил слова на чужом языке. Павлик шмыгнул к малиннику.
Ульяна кружила по поляне, действительно напоминая Красную Шапочку. На сгибе локтя болталась корзина, до краев наполненная грибами. И вся поляна была красной от грибов — мухоморов с белыми пятнышками на мясистых шляпках. Но, снова взглянув на мачеху, Павлик забыл про мухоморы.
За спиной Ульяны парили два черных сгустка. Они кивали в такт ее бормотанию и внезапно, словно услышав сердцебиение мальчика, повернули к кустам уродливые морды. У сгустков были пасти, полные кривых зубов, желтые глаза и рога на головах. Вслед за ними повернулась и Ульяна. Белки ее огромных глаз отливали розовым, а зрачки были парой красных точек. Черные губы раздвинулись в голодной ухмылке, блеснули зубы. Павлик попытался бежать, но споткнулся и упал в лужу. Ульяна взлетела в воздух, перемахнула через кусты и оказалась перед беспомощной жертвой. Демоны облизывались за ее плечами.
— Старшего — душа, младшего — мясо, — проворковала мачеха. Последним, что увидел Павлик, были разверстые пасти адских тварей.
Ульяна закончила приготовления, когда муж, шестой по счету отец-одиночка, спустился на кухню, потирая опухшие веки.
— Господи, я проспал.
Слово на букву «г» заставило Ульяну передернуться.
— Садись завтракать.
— Поздно. Побегу на работу. А Павлик где?
— На сковороде. — Ульяна икнула. Ее живот заметно вздулся. Муж посмотрел на нее рассеянно.
— Ладно… передавай ему привет.
— Обязательно. — Ульяна протянула мужу ланч-бокс. — Перекуси по дороге, милый. Мясо с грибами.
Оглядываясь ретроспективно на свою жизнь, Марья видела боль, и слезы, и краткий безоблачный миг в самом начале, когда жива была бабуля.
Родилась Марья в живописном городке, окруженном хвойными лесами и величественными горами, и с детства впитала истории о говорящих животных, опасных ночных существах и заговоренных кладах. Марью и ее брата Ивана бабушка водила заповедными тропами, поясняла: «Горы до сих пор кишат нечистью, а уж раньше тут, куда ни ступи, лешие, бескуды да злыдни». Тучу показывала: «Это дракон Шаркань летит о двенадцати головах, им демон Витренник погоняет». А вон следы на полянке: коварные мавки пробегали. Марья слушала, дыхание затаив, Ваню держала за руку, чтоб не так страшно было. Ваня скучал, он был на пять лет старше, не верил он в мавок.
Все изменилось в девяностом, словно сглазили. Бабушка умерла. Отец из семьи ушел. Марья с братом со школы возвращаются, а в доме мужики какие-то, вылитые лешие. И у мамы глаза пустые.
Соседи детей жалели, подкармливали, охали: «И к нам зараза добралась, отрава поганая». Марья знала: дело не в отраве, просто в маму бес вселился. Съел маму бес, ее труп Ваня обнаружил: предплечье жгутом обмотано, шприц на полу.
Те же соседи позже шептались: «Ванька в родителей удался, яблоко от яблоньки». Не понимали, глупые, что это бес из мертвой мамки в мальчика перепрыгнул.
Про опекунов Марья вспоминать не хотела, придумала себе, что ее русалки воспитывали. Выросла она, точно тростник: в тростнике очеретяник живет, а в Марье жило горе. Ваня вещи из хаты выносил, все вынес и пропал.
В восемнадцать Марья вышла замуж. Супруг бил, но не сильно, а через год с любовницей сбежал. Если Витренник людям отсыпает беды из мешка, то весь мешок он на Марью растратил. В двадцать три она чувствовала себя развалиной, рыжие волосы, так восхищавшие бабушку, потускнели. Но теплилась в ее сердце надежда. Марья молилась — и Господу Богу, и разным существам в лесах. Кто-то услышал.
Второго мужа ей послали, чтоб рассчитаться за несправедливость. Был Толик высоким и веселым, трудолюбивым и добрым, улыбкой умел тьму прогнать. С ним Марья расцвела, ему подарила ребеночка. И началась новая жизнь. Толя ремонт сделал, вторую комнату под детскую отвел. Если Иришка — в честь бабушки названная — плакала среди ночи, сам укачивал, жене говорил: «Ты спи, родная». А Марья, наоборот, боялась, что спит, что вот-вот проснется, и будут опекуны, и первый муж, и вонь ацетона.
Потом вернулся Ваня. Рано утром ввалился в дом, смуглый, отощавший за годы скитаний. На Толика зыркнул презрительно, проигнорировал протянутую руку, не разуваясь, пошел по коврам в детскую.
— Что, сестренка? — ухмыльнулся он, закуривая. — Одна комната — моя по закону. Буду с вами теперь куковать.
Словно пара угольков, вспыхнули его зрачки: бес шевельнулся в душе Вани, но лишь Марья это заметила.
