Я лишь кивнул, глядя, как закрывается дверь кабинета за сгорбленной спиной отца. Мне хотелось броситься к нему, ворваться в кабинет, обнять, заставить поделиться со мной его неприятностями. Но я ничего не сделал. Я так и продолжал сидеть с веером карт в руках и смотреть на закрывшуюся дверь.
Анастасия Павловна вернулась быстро, за ней тихо ругаясь, пришёл Ильяс. Молодой, смуглый, с мощным торсом и огромными ладонями, в которых моя рука тонула без остатка.
— Глеб Сергеевич, — заскулил он, — но хоть вы скажите вашему батюшке, что нельзя так над людями издеваться.
— Людьми, — поправила Анастасия Павловна.
— Чего? — Ильяс взглянул на неё. — А, ну да, людьми. Глеб Сергеевич, — он снова повернулся ко мне. — Ну, нельзя же так. То запряги бричку, то распряги. То сбегай до бакалеи, купи вина, то не беги. То бумага ему потребуется, то чернила. А через минуту их и не надо вовсе. Нельзя же так с людями. Да и не дворецкий я какой, не мальчишка посыльный. Конюх я. Конюх!
Я покосился на гувернантку. Она поморщилась, махнула рукой и села за стол. А Ильяс продолжал:
— Вот камин теперь. Чего его чистить-то, а? Вчерась же чистил.
Я услышал, как скрипнули зубы Анастасии Павловны, взглянул на неё. Внешне она была спокойна, только глаза закатила.
— Я скажу, Ильяс! — пообещал я. — Обязательно скажу.
— Благодарствуйте! — поклонился он и опустился на колени перед камином.
— Так, выдохнула Анастасия Павловна, — и на чём мы с вами остановились. Три четвёрки это..., — она подняла обеспокоенный взгляд куда-то поверх меня.
С лестницы послышались шлёпающие шажки маленьких ножек, детский жалобный всхлип и заспанный девичий голос просипел:
— Насия Пална, мне опять космалы снились, — Оля села на ступеньку и, выронив плюшевого мишку, заплакала.
Бедная Оленька, ей всего четыре года, а кошмары уже стали её постоянными спутниками. Что поделаешь, она родилась не в той семье. Она могла бы быть прекрасным, счастливым ребёнком, могла бы смеяться с утра до ночи, радуясь игрушкам и радуя родителей. Но она родилась здесь, среди нас.
Она радуется сама и радует родителей и нас, её родственников, но кошмары пришли к ней раньше, чем ко всем нам, и они сильнее. Они злее. Ей придётся свыкаться с ними, приспосабливаться. Как и всем нам. Но мы старше, мы уже что-то умеем, что-то можем. Мы знаем, как противостоять кошмарам. Мы не можем их победить, не можем их игнорировать, но мы умеем не поддаваться им.
Она не знает ничего. Она слишком мала, чтобы понимать, что на них можно просто не обращать внимания. И всё же, она моя сестра, маленькая, беззащитная, безобидная. Добрая, ласковая, весёлая днём, вечером она превращалась в мрачную, замкнутую, ничего не хотящую. Пока ещё не злобную, но это тоже придёт. К Наташке же пришло, хотя таких кошмаров, как у Оли, у неё не было.
Недосып скажется на ней. Обязательно. Она уже сейчас сопротивляется сну, занимает себя, чем сможет, пока не засыпает среди игрушек, что должны её защищать. Но кошмары всё равно находят её. Обычно Оленьку спасали амулеты, и новый, только что заряженный не позволял кошмарам проникать в её разум, но каждый следующий заканчивался быстрее и требовал всё больше. И стоил всё дороже. Видимо, сегодня и купленный на прошлой неделе кончился. Всего шесть дней назад. Шесть дней. Эдак артефактор к нам домой переедет.
— Я сам! — я встал, жестом остановив бросившую карты на стол и начавшую подниматься гувернантку. — Я сам.
Оля подняла круглое бледное личико, улыбнулась мне, протянула маленькие ручки, обняла меня за шею, прижалась всем телом. Я ощутил, как по плечу потекли её горячие слёзы. Прижал её к себе, поднялся.
— Тебе со мной не страшно? — спросил я, поцеловав её в щеку.
— Нет! — радостно улыбнулась она. — С тобой мне никогда, никогда не стлашно!
— Тогда пойдём! — я шагнул на лестницу. — Сегодня я буду спать с тобой!
Она ничего не ответила, лишь сильнее прижалась ко мне. Я пригладил её русые волосы и, перехватив маленькое и такое родное тело поудобней, поднялся по лестнице. В спину мне полетело одобрительное бурчание гувернантки.
— Я всё слышу! — усмехнулся я, ступая в коридор второго этажа.
Дверь скрипнула. Узкая полоска света ворвалась в комнату, прорезала темноту, подсветив запрокинутую голову Оли. Сестренка спала беспокойно, часто вздрагивала, ворочалась, бормотала во сне. Её маленькие ручки впивались в простыни и одеяла, она лягалась и выгибалась. Но она спала. Спала спокойно, насколько может спать спокойно столь деятельная натура. Она спала, и разум её отдыхал. Сейчас ей кошмары не снятся. Я вижу. Я знаю. Кошмары снятся иначе.