— Вольдемар лишь справил нужду в сапожки Натальи. Я признаю, что он был не прав и, что вся ответственность на мне, ведь это мой кот. Но он лишь кот и привлекать внимание к себе из-за глупого желания наказать неразумное, живущее инстинктами и странными привычками, животное, несколько неправильно. Комитет бдит.
— То есть вы научите меня играть в карты, научите блефовать, научите сдерживаться и чувствовать, когда стоит остановиться, а я обещаю вам не использовать тёмные стихии? — я прикинул варианты, что же по всему выходил не самый плохой расклад. О, я уже и карточными терминами сыплю. Я отказываюсь от того, что и так мне никакой особой радости не даёт. И отказываюсь только дома, ни одна гувернантка не сможет узнать, что я делаю в гимназии.
— Без особой необходимости, — произнесла Анастасия Павловна и разрушила мои хрустальные замки. Я-то уже представлял, как обыгрываю друзей и одноклассников.
— Вы, Глеб, не будете пользоваться тёмными стихиями и без особой необходимости. Это моё первое условие, примите его, и я буду вас учить.
— А второе? — подобного я не ожидал. Какие ещё условия? — И давайте сразу, третье есть?
— Нет, их только два.
— А узнать, прежде чем я дам ответ, что это за условие, можно?
— Конечно, — Анастасия Павловна улыбнулась. — Постарайтесь, чтобы о нашей учёбе не узнали ваши родители. Особенно ваш отец.
— Отец не должен узнать, что? — громыхнул от камина голос отца.
Спина моя моментально покрылась потом. Отец в гневе был страшён. Не в смысле непривлекателен, здесь другое. Каждое слово его падало камнем, придавливая грудь, сжимая сердце, говорил он в такие минуты мало, словно боялся раздавить собеседника. В такие минуты от отца исходила такая мощь, такая сила, что подламывались ноги.
Я поднял на него глаза, встретился взглядом. Несколько секунд он, нахмурившись, смотрел на меня, затем вздохнул и сдержанно улыбнулся.
— Так, о чём я не должен узнать? Анастасия Павловна, Глеб, решайте, кто из вас проболтается.
— Мы готовим вам сюрприз на Рождество. Я только что рассказала о нём Глебу. Согласитесь, Сергей Сергеевич, вы не должны знать о сюрпризе на Рождество.
— Сюрприз на Рождество, — глухим эхом повторил отец. — Хорошо. Глеб, я от тебя такого не ожидал. Я привык к женским секретам, постоянным шептанием по углам, бесконечным тайнам. И я совсем не ожидал, что, не успев переступить порог дома, ты окажешься, втянут во всё это.
Отец широко улыбнулся, погрозил мне пальцем. Но тут же посерьёзнел и погрустнел.
— Глеб, нам надо поговорить. Сейчас.
Он развернулся и направился к себе в кабинет. Мне ничего не оставалось, как последовать за ним.
Отец пропустил меня в кабинет, сказал, чтобы я его ждал и ушёл. Я остался. Один в кабинете отца. Мне пятнадцать, и я никогда не был в кабинете отца один. Я медленно пошёл по кругу, разглядывая диковинные вещи, прикасаясь к ним, пока мой взгляд упал на двенадцать скоморохов, расположившихся на полке над креслом отца.
Я знал, что прикасаться к ним нельзя, но рассмотреть их я могу. Я обошёл стол, приблизился к ним, протянул руку и задел спинку кресла. Больше я о скоморохах не думал. Все мои мысли заняло кресло. Его кожа так приятно шуршит под пальцами, его подлокотники так заманчиво блестят, а исходящий от него запах замши и деревянного лака одурманивает, чарует. Я медленно опустился в кресло. Что это за ощущения! Просто фантастика. Я понимаю, почему отец проводит здесь почти всё время, что он дома. Нам достаётся лишь краткий ужин, да пара слов после ужина. Но теперь я хотя бы знаю, почему он здесь.
Дверь распахнулась, вошёл отец, бросил на меня убийственно злой взгляд, тяжело вздохнул, поморщился. Он прошёл к крохотному столику в углу, поставил на него какую-то посудину с высокими краями, разжёг в ней огонь, потушил, бросил щепотку чего-то дымного и поманил меня пальцем.
— Ты злишься, что я сел в твоё кресло? — спросил я, присаживаясь за столик в низкое и не столь удобное кресло.
— Мне это неприятно, — не стал скрывать отец. — Но лишь потому, что никто и никогда не сидел в нём кроме меня. Даже твоя мама, — он улыбнулся. — Злюсь ли я, что ты сел? Нет. Не злюсь! Когда-нибудь это действительно произойдёт и ты, именно ты, Глеб, станешь во главе нашей семьи. Именно ты займёшь это кресло и, как знать, может, именно ты, приведёшь наш род к благоденствию.
Я подавился воздухом. Это ещё что за разговоры. Пятнадцатилетний мальчишка во главе семьи? Ладно, допустим, хорошо, такое бывает, но, чтобы во главе всего рода. Это-то с чего? Сонины — зависимая фамилия, и мы никогда не были сюзеренами, мы всегда имели на себе вассальные обязательства. Может, я как-то не так понял, отца.
— А ты? Куда денешься ты?
— Состарюсь! — невесело засмеялся отец. — И как только пойму, что достаточно стар, отойду от дел и взвалю их на тебя, а сам буду советовать. В письменном виде, попивая вино где-нибудь на Чёрном Море.
— Странные речи, — усмехнулся я. — Отец, признай, ты тянешь время, потому что не хочешь начинать разговор? Мы кого-то ждём?