Жаров застыл в дверном проеме кухни, глядя внутрь и тяжело дыша. Крестовский легко отодвинул его в сторону, осмотрелся.
— Гриня, Лизой займись, — приказал он.
Жаров кивнул, присел на корточки, возле полной женщины в белом переднике, что сидела на полу у погашенной печи бледная, и ревущая в голос.
— Там, — произнесла она, узнав сквозь слезы присевшего возле нее Гришку. — Я думала она спит, — и кухарка уткнулась Жарову в плечо, — там, — не поднимая головы сказала она и трясущимся пальцем указала на серую занавеску. — Я иногда разрешала ей спать здесь. Не часто, но девочка уставала. Я думала она спит! — и она зарыдала, беспомощно спрятав лицо на плече Жарова.
Крестовский, не глядя выдернул саблю из рук Волчка, осторожно двинулся к занавеске. То, что кухарка только что была за ней не повод не проявлять осторожность. Он приблизился, отодвинул шторку. Взгляд его скользнул по верху, затем опустился вниз. Сабля беспомощно уткнулась острием в пол, плечи Крестовского поникли. Петр Андреевич вздохнул и откинул в сторону шторку, открывая нашим взглядам то, что я предпочел бы не видеть.
Девочка лежала на полу в луже собственной крови. Лицо ее обезображено, нос свернут на бок, покрытые кровью губы не то разорваны, не то разбиты в кашу. Правая сторона сплошной синяк, платье разорвано, из плеча торчит обломок ключицы, рука вывернута, пальцы раздроблены. Юбка задрана, порвана, ноги в крови, левая стопа сломана и неестественно вывернута. На правой нет ботинка и трех пальцев. Их не отрезали, не оторвали, их словно жевали.
Я проглотил подступившую тошноту. Попытался отвести взгляд от тела и не смог. Я чувствовал что-то холодное, что-то неправильное. Так быть не должно. Никто не смеет обижать маленьких девочек. Хватать их, ломать им руки, залезать под юбки. Я смотрел на мертвое тело девушки и невольно представлял на ее месте обеих своих сестер. Ярость заполняла меня, кулаки сжались, я думал о том, чтобы вырвать саблю из скрутки и пойти в лес искать чертового Степу. И сердце мое сжималось от бессилия.
Мертвое тело притягивало меня. Оно звало. Оно хотело отмщения, жаждало его. И я хотел подойти к нему, дотронуться до него рукой. Сказать, что найду того, кто это сделал и когда найду, то смерть покажется ему счастьем.
Мертвой девочке отказывать нельзя, я сделал шаг вперёд и на этот раз сдержать тошноту не смог. Меня вывернуло наизнанку, я рухнул на колени, возвращая в этот мир, все, что сегодня съел. Когда в желудке больше ничего не осталось растянулся на полу и уставился на почерневшие от копоти доски потолка.
Петр Андреевич скинул с плеч пиджак, накрыл тело.
— Агнешка, — произнес он, подходя к нам и глядя в глаза Светлане Юрьевне, словно это имя все объясняло.
Я вздрогнул. Мне оно не объясняло ничего, но что-то говорило, но я не помнил, что именно. Так, где-то далеко на краешке сознания.
— Кто? — спросил я не поднимаясь с пола.
— Агнешка, на кухне работала, Лизе помогала, — словно выплевывая слова, не поворачиваясь, пояснил Крестовский и обратился к Светлане: — Ты все еще хочешь с нами Степу искать?
— Хочу! Я должна! Ведь он мой..., — она не договорила, сжав губы и явственно давя слезы.
— Ну, да, — понимающе кивнул Крестовский и похлопал ее по плечу. — Но мы его жалеть не будем. Ты видела, что он с Агнешкой сделал.
— Да! — вспыхнула Светлана. — Знаю. Я вижу, что он с ней сделал. Я все понимаю, Петя, но я должна.
Крестовский молча кивнул и отвернулся.
— Это не он, — неожиданно, даже для самого себя тихо сказал я и еще более неожиданно был услышан окружающими. Я вспомнил где слышал имя погибшей девочки.
— Что? — Крестовский повернулся ко мне, в глазах его стояла горькая усмешка. — Только не говори, что это ты.
— Не я! — сев и не найдя чем вытереться, утер рот рукавом. — Но это и не Степа. Он приходил ко мне, он говорил об этой девочке, и ты бы Петр Андреевич слышал с каким обожанием он это делал. Не каждый отец так о своих дочерях говорит. Мой, к примеру, и половину той теплоты, что была у Степы в голосе не держал, — я замолчал, борясь с очередным приступом тошноты.
— Когда? — приблизившись, глядя на меня с интересом, спросил Крестовский.
— Вчера, — отдышавшись и поборов тошноту ответил я. — Или сегодня, не знаю. Мне было очень холодно, он пришел и помог. Не знаю, что он сделал, но мне стало теплее, я смог уснуть. А когда проснулся, на стуле лежала записка и это, — я кивнул на свою форму. — Кстати, что это значит вообще? — я оттянул воротник.
— Вообще не кстати, — глухо отозвалась застывшая статуей Светлана Юрьевна. Синие, даже под яркой красной помадой губы ее дернулись в короткой улыбке.
— Ну, и? — Крестовский присел возле меня, как раньше Жаров возле кухарки. Мне тоже у него на плече всплакнуть?
— Он говорил о ней, — я кивнул на тело. — Об Агнешке. И говорил так нежно и ласково. несколько раз просил, если мне попадется, то кошечку ей на кухню отнести.
— Что?
— Что?
— Что?