Волна паники, поднятая убийством священника, быстро переросла в настоящий вал ярости, когда к дому улле Эфеби потянулись соседи, привлечённые раздававшимися там криками. От них, передаваемая из уст в уста, перескакивая с одной улицы на другую, в город полетела страшная весть: «Убит улле Эфеби!» Городских ворот она достигла гораздо быстрее, нежели это мог сделать на своём коне Дарик, но ещё быстрее распространялись сплетни о том, кто бы мог совершить это злодеяние. Одни говорили о западных соседях из-за гор — тавантинах, которые могли совершить убийство дабы посеять смуту в «Святой Стране», другие кричали, что во всём виноваты ассасины салхитов, которым улле Эфеби мешал распространять свою ересь дальше на Юг, а посему дело в Атраване идёт к новой религиозной войне между бохмичами салхитами и мазаритами. Толпы разъярённых горожан начали перекрывать ворота, дерясь с охранявшей их стражей, свирепствовали на городских площадях и переулках, громя лавки мармаридских и тавантинских купцов и вылавливая одиноких «белых стражей», случайно оказавшихся в городе. Гвардейцев стаскивали с коней, били и срывали с них маски, те тоже в долгу не оставались, яростно отбиваясь от обступившей их толпы. Лилась кровь, падали убитые и раненные, и пусть число жертв во всём городе не превысило десятка лишь по чистой случайности — хафаш Мустафа аль Гюлим мог быть доволен последствиями свершённым его слугою убийства.
Беспорядки удалось погасить лишь несколько часов спустя, когда ворота города были наглухо перекрыты шахскими воинами, а глава «белой стражи» Мирза-Алумар приказал гвардейцам поднять маски-забрала, чтобы горожане видели лица воинов, а стражникам взять под охрану квартал торговцев и порт. Борагус под общую раздачу не попал, правильно оценив свои шансы добраться до ворот в такой свистопляске. Вместо того чтоб прорываться из города любой ценой, он свернул с главной улицы в переулки, едва сам не заблудившись в их лабиринте, с целой сетью тупиков и проулков, разобраться в которых могли только здешние старожилы. Стащив по пути чьи-то старые вещи, сохнущие на протянутой между домами веревке, Дарик нашёл глухой тупик, где слез с коня и быстро избавился от брони и одежды «белого стража» оставив на себе лишь синие штаны и оружие. Всё остальное было завёрнуто в тугой узел и без колебаний выброшено в кучу мусора, в углу. Развернув «добытую» одежду, полукровка столь же быстро в неё облачился. Теперь на нём был белый глухой хаммадийский плащ и красный тюрбан, с опущенными на лицо концами гутры. В другого смертного, конечно, не перевоплотился, но стал хотя бы менее заметным чем был. Вторым этапом стала маскировка конской упряжи, доставшейся ему вместе с конём от погибшего в Аль-Амале «белого стража». Заменить сбрую или вообще обойтись без неё — было нельзя и Дарику пришлось потратить уйму времени чтобы отодрать от неё украшения и замазать грязью то, чего содрать не удалось. Солнце уже стояло в зените, когда полукровка закончил свою кропотливую работу и выбрался из тупика, взяв уверенный курс в сторону окружающих город крепостных стен. Кляня про себя Гюлима, уверявшего, что всё будет легко, Дарик хотел посмотреть, что творится в городских воротах и нет ли возможности пройти через них. Ни паники, ни страха, не смотря на всю серьёзность этой ситуации, он не испытывал. Знал, на что шёл, да и стыдно выказывать слабость после продемонстрированного убитым улле мужества.
Ударившая в затылок оливка привлекла внимание Дарика, заставив обернуться. У стены, под навесом (полукровка был готов поклясться, что всего секунду назад там никого не было!) стоял мужчина в длинных грязно-серых одеждах, с так плотно закутанным тюрбаном лицом, что не было даже видно его глаз. Оружия при нём не было, но, тем не менее, он ухитрялся внушать уважение и осторожность, даже просто тем как стоит.
— Ты правильно сделал, что переоделся. — Проговорил сквозь платок мужчина, делая шаг вперёд, — но вы плохо спрятали свои вещи — я нашёл их по твоему запаху…
— А-а… э-э… — протянул Борагус, которому ещё никогда доводилась так странно начинать диалог с незнакомцами.
— Не бойся, я о них уже позаботился. — Утешил его странный тип. — Кроме лица остаётся ещё одна примета: твой конь слишком заметен! Его придётся оставить.
«Ах, вот ты чего задумал?! — Глаза Дарика угрожающе сузились, а губы скривились, обнажая клыки не многим уступающие клыкам чистокровных орков. — Коня тебе?!»
Вид у него, даже без учёта потянувшейся к мечу руке, стал очень угрожающим. Возможно даже стал внушать незнакомец такую же опаску, как тот внушал самому Борагусу, потому, что незнакомец сделал ещё один шаг, выходя прямо под солнце и размотав один конец тюрбана, показал Дарику своё серокожее лицо с красными, как угли, глазами. По тому, как искривилось лицо хафаша, можно было понять, скольких неудобств ему стоило это нахождение под солнцем. Вопреки расхожему мнению, кровопийцы не сгорали на солнце ярким пламенем, а вполне сносно могли под ним находиться, но всё же старались не делать этого без крайней нужды.
