Не останавливаясь, Борагус обернулся через плечо и увидел презанятную картину. Двое натуральных орков в броне из проклёпанной металлом кожи и в обмотанных от жары тканью железных шлемах лупили длинными вартанаками (дубинки из виноградной лозы) несдержанного на язык торговца. Дело в том, что по старой атраванской традиции следить за порядком в городах всегда нанимались чужеземцы, причем, как правило, орки. Связано это было с убеждением, что чужой никому подсуживать не станет, так как у него здесь родни нет. Трудно сказать, насколько уж атраванцы были в нём правы, но за порядком орки-наёмники следили строго и в случае драк и скандалов, суровые серокожие вояки не утруждали себя разборкой кто зачинщик и одинаково лупили хлыстами всех. Здесь же они просто не смогли пройти мимо, услышав, как кто-то непочтительно отзывается о мхазах (ну о них то есть) и теперь не успокоятся пока не вломят скандалисту по первое число. Дарик недобро ухмыльнулся и, отвернувшись от сцены избиения, пошёл к выходу на центральную улицу, но снова застрял. Впереди кто-то громко кричал, созывая людей посмотреть некое невиданное диво, на что народ на краю базара, бросал свои дела и спешил на крик, создавая на улице непроходимую толпу. Попытавшись её преодолеть, Дарик канул в неё как в водный поток, вместе со своим верблюдом, оказавшись зажатым со всех сторон жаждущими поглазеть на невиданное зрелище людьми. Со стороны центральной улицы людской поток надёжно останавливался хлёсткими ударами палок бдительных мхазов. Орки загоняли людей под стены домов и на обочины, дабы те не мешали готовящейся пройти здесь процессии. Мимо Борагуса, размахивая со свистом рассекающим воздух вартанаком, прошел серокожий коренастый стражник в кожаном лакированном доспехе надетым прямо поверх лохмотьев из воловьих шкур.
— Прочь! Прочь, помойные крысы! — рычал он, на особо непонятливых, брызгая слюной.
Дарик ему не мешал и поначалу, он прошёл мимо него, едва на него взглянув. Борагус остановил его сам.
— Айя! — окликнул он серокожего, как окликали друг друга не знакомые между собой орки, — мне надо на ту сторону улицы. Скажи, что случилось, брат?!
— Не твоего ума дело, червь! — огрызнулся было орк, но тут до его переполненных служебным рвением мозгов дошло, что его окликали на родном для него языке. Орк обернулся, уставившись на него красными глазами. Выражение брезгливости на его морде быстро сменялось смесью изумления и смущения. — А ты кто? С Гхуугреда?
— Нет, из Кроссборга. — представился Дарик, снова возвращаясь к первому вопросу, — так, что происходит, брат?
— А-а… — понятливо протянул орк, — ты из белых… Если надо через дорогу, то придётся подождать, здесь сейчас проедут остроухие. Посольство к здешнему царю.
Воин сплюнул, демонстрируя своё отношение к остроухим эльфам и потеряв интерес к Борагусу, отвернулся, двинувшись дальше по мостовой. Собственно Дарикуон тоже был уже не нужен, узнав всё, что того интересовало. Теперь понятно. На эльфийское посольство стоило посмотреть, тем более что и выбора у него особого не было — обходить эту улицу слишком долго. Эльфы для Атравана были редкостью — не любили перворожденные зной и пустыню, но зато их, а точнее эльфиек, в Атраване знали и очень любили, сравнивая их белокожесть, изящество и зелёные глаза с белизной горного ледника, грациозностью лани и водами утреннего моря. Но эльфиек в пустыню не заманишь, а эльфийские князья своих дочерей за бединов по доброй воле никогда не отдадут, потому атраванские пираты часто наведываются на эльфийское побережье, где огнём и острой саблей добывают зеленоглазых дев для гаремов атраванских властителей.
Пока Борагус, ковыряясь в носу, думал о взаимоотношениях народов, откуда-то появились отряды шахской стражи, которые быстро сменяли серокожих на улицах, видимо, чтобы не шокировать нежный эльфийский взор видом их зубастых харь. Всем известна давняя обоюдная ненависть двух народов, но одному Единому-Аллуиту известно, что могут выкинуть стражники орки, если их выставить в первый ряд. Если драться не кинутся, то вот верблюжьей какашкой запустить точно могут. Борагус улыбнулся, представляя себе измазанного фекалиями эльфийского посла, жаль только что до этого не дойдёт, а то какое было бы зрелище! Жадная до зрелищ шагристанская чернь точно была бы довольна.
«Самому что ли кинуть?» — Как человек-орочьей-крови Дарик неприязненно относился ко всем остроухим, даже если они лично ему ничего плохого не сделали, срабатывала наследственная память всех предыдущих поколений по отцовской линии, веками бившихся с остроухими захватчиками. Но мысль сия так и осталась в мечтах.
