На удивление лечащего врача, анализы Фаины и результаты томографии не выявили осложнений в мозге или иных системах организма.
Иными словами, не обнаружилось того, что прогнозируемо должно было вызвать амнезию. Инсулиновая кома, в которой девушка побывала, не тронула ее мозг, вероятность чего была крайне мала. Но анализы не лгали: никакого отека или даже намека на повреждения. Самая, казалось бы, очевидная причина потери памяти растаяла, что ставило врача в тупик. На руках у него остались лишь последствия без объективных причин, и он не знал, что ему с ними делать.
«Да уж, – подумал он, взяв в руки пухлую стопку листов и снова пробежавшись глазами по результатам, мечтая наткнуться на что-нибудь упущенное ранее, но зацепиться было решительно не за что. – С этой девицей с самого начала все было непросто».
Она явила собой прямо-таки дьявольский уровень везения, в который врачу с большим стажем верилось с трудом. Он видел многое за двадцать шесть лет работы, но не такое. Удивительные случаи бывали, да, но не необъяснимые чудеса.
Чтобы люди с настолько запущенным диабетом, пережив инсулиновый шок (судя по всему, неоднократный) на волосок от смерти, впав в гипогликемическую кому, так скоро оклемались и с каждым днем чувствовали себя лучше… Более того, девушка, едва дотягивающая до шестидесяти килограммов. Что-то здесь было нечисто, и его терзали сомнения.
То, какими темпами Фаина шла на поправку, должно было вызвать облегчение и радость, самоутверждение в своих профессиональных навыках, но вместо этого рождало естественные подозрения.
Так просто не бывает.
Ее привезли сюда две недели назад на грани жизни и смерти, отощавшую, будто давно ничего не евшую, измученную, белее бумаги, с температурой гораздо ниже положенной человеку (34,7, если быть точным), сердцебиением больше ста ударов в минуту; ее зрачки не реагировали на свет медицинского фонарика.
До этого момента все шло логично, укладывалось в рамки понимания и его врачебного опыта. Но что эта девица вытворила потом!
Вместо того чтобы оставаться без сознания, а затем, не выходя из комы, тихо отойти в мир иной, что было наиболее вероятно в ее состоянии, она вдруг взяла и очнулась. Мало того, в первые минуты после пробуждения она уже сидела в постели, а не лежала овощем, разговаривала в полный голос, имея силы временами даже повысить тон, и смотрела на всех осмысленным взглядом.
Будто бы не валялась в отключке чуть больше недели, а просто легла поспать ненадолго. И сейчас проснулась, недовольная тем, что ее перенесли в другое место и не рассказывают почему. Еще и шумят в палате.
Томография и ЭЭГ не выявили отклонений, что делало факт амнезии странным и подозрительным. В чисто физическом аспекте ее мозг был в порядке, что являлось колоссальным везением после тяжелой инсулиновой комы. Нет, даже не везением, а чем-то маловероятным в реальном мире.
Чудом, которого не бывает.
Или чьим-то злым фокусом.
Врач нахмурился, надел очки и просмотрел бумаги еще раз, пытаясь разобраться, что в этой пациентке беспокоит его больше всего.
Разумеется, необъяснимая потеря памяти, которой быть не должно, если верить анализам. А он им верил. Но и не считал, что Фаина притворяется, – на своем веку он повидал немало имитаторов. Девушка не лгала. Но уж больно странная у нее была амнезия: она вспоминала знакомых людей, как только видела их перед собой и начинала общаться. В течение минуты до нее доходило, что этого человека она точно знает. То же самое было и с событиями, но лишь с некоторыми из них.
Память восстанавливалась быстро, но слишком избирательно.
Фаина могла вспомнить что-то из прошлого, если ей долго и подробно об этом рассказывать. Однако на какие-то темы в ее голове словно поставили запрет, и, сколько бы она ни старалась напрячь память, сколько бы деталей ни получила, все без толку. Как будто на напечатанный текст капнули хлоркой в нескольких местах и там, где раньше были четкие черные буквы, отныне белые пятна, навсегда разъевшие бумагу.
Именно такое впечатление сложилось у врача после того, как он стал свидетелем нескольких встреч пациентки с родными и друзьями.
Наведываясь к ней, они изо всех сил старались восстановить ее воспоминания, наперебой вопрошая, а помнит ли она вот это, а помнит ли это, и пятое, и десятое. Хотя в большинстве случаев именно им приходилось отвечать на ее уточняющие вопросы, и, надо отдать должное, они делали это весьма подробно и терпеливо, пускаясь в пространные изъяснения.
Врач запретил близким нагружать Фаину информацией и вообще подолгу утомлять ее разговорами, но не мог находиться в палате постоянно и следить за соблюдением запретов. Он был почти уверен, что его условия злостно нарушаются, но решил оставить это на чужой совести, единственный раз обозначив риски.
