— А, вона чё… Давай-ка мы с тобой «мула» возьмём! — решил Николай Пантелеймоныч. — Всё по-военному, как положено… Разберёшь, соберёшь, отстреляешься, и свободен! А то у меня сегодня девки ещё придут на пересдачу рукопашки… Так утомляет их в пыли валять, ты бы знал! Если с тобой быстро управимся, то хоть чаю ещё себе соображу.
— А у меня тоже рукопашка будет? — уточнил я.
— Ну, если хорошо себя покажешь, то у тебя будет шпага! — измерив меня взглядом и, видимо, одобрив, заявил Субаба. — Не хрен тебе с этими зефирками жопу просиживать. Научу тебя честь отстаивать с благородными. Бывает полезно… Но это всё потом… А сейчас давай, на рубеж!
К счастью, за три насыщенных недели я навыки растерять не успел. Автомат русской армии, получивший уже шестую версию за последние полвека, но неизменно называвшийся «мулом» за свою надёжность, был разобран, собран, заряжен — и использован для поражения различных мишеней на стрельбище.
Результаты Субабе понравились, так что я был отпущен учить другие предметы, а Николай Пантелеймонович пошёл пить чай и готовиться к жестокому издевательству над девчонками, застрявшими между вторым и третьим годом обучения. Я их, кстати, видел, когда уходил: стояли, дрожали, зеленели от страха и косились дикими взглядами на довольного меня.
Хотелось подбодрить их, сказать, что Субаба незлой — побьёт и отпустит. Но я не стал, ибо нельзя ломать учебный процесс.
Весь вечер я просидел в своей старой комнате: ел, учился, ел, снова учился, опять ел… Иными словами, готовился к страшному ночному бою с хитрым расхитителем вкусняшек. И у меня были все шансы: во всяком случае, под рукой имелся верный «пушок» и запас крепкого чёрного чая.
Сегодня я рассчитывал одержать славную победу!.. Ну или погибнуть с честью. Но вышло всё не совсем так, как планировалось.
Часа в три ночи, когда в сгустившейся темноте за окном послышался шорох, я успел схватить «пушка» и развернуться… А потом провалился в сон. Мгновенно!
Утренний будильник заставил меня открыть глаза. Я полулежал на стуле в жутко неудобной позе. В свесившейся руке всё ещё сжимал «пушка», а из глубины комнаты печально попискивал холодильник. Конечно же, открытый и разморозившийся.
Первым делом я посмотрел на пол вокруг кровати и на саму кровать. Но следов жестокой мести ночного подлеца не обнаружил. Видимо, его гнев миновал ни в чём неповинную мебель и тапки из-за того, что холодильник никто на цепь не закрывал.
Это радовало…
Холодильник тоже в этот раз не пострадал. Хотя, конечно же, стоял открытым.
А вот что было необычным — это появившаяся возле него, на кухонном столе, еда.
Погрызенный батон дорогой копчёной колбасы, такой же пожёванный батон… А ещё початая банка консервированного горошка.
Чай, кстати, эта зараза выпила, оставив мне всего пару глотков на донышке. А я-то думал, что чай оно не пьёт. Пришлось мыть чайник и заваривать новую порцию. И заодно, в процессе, сосредоточенно размышлять. Моё мнение о ночном госте несколько изменилось, и теперь это надо было обмозговать.
Пока я пил утренний чай, разглядывая оставленные угощения, в дверь застучали. Пришлось идти открывать.
За порогом обнаружились красный, как варёный рак, Дима Ямской и Семён Иванович.
— Тебя тоже ограбили, да? — возмущённо спросил Ямской, решительно заходя ко мне в комнату, но тут же попятился, увидев, что в правой руке я по-прежнему сжимаю «пушка».
— Неа… — ответил я. — У меня нечего было грабить. Холодильник пустой. Только чай выпили, и вот…
А затем посторонился, пропуская гостей, и, когда они вошли в комнату, указал на кухонный стол. Я ожидал всего, чего угодно… Но уж точно не того, что Дима схватится за голову и упадёт на колени, стеная так, будто увидел труп любимого дедушки.
— Ты чего? — удивился я и в поисках ответов глянул на смотрителя.
Семён Иванович только плечами пожал. Мы снова уставились на Ямского, а тот сообщил сквозь стон:
— Колбаса-а-а-а… Сорокинская!.. Моя!.. Да её бате из самого Нижнего везли!.. А эта тварь её даже не дожрала нормально!.. Сука!..
— Не согласен! — сразу же внёс я возражение. — Она бы её дожрала, но проявила благородство!
— Благородство⁈ — взвился Ямской. — Понадкусывать и бросить колбасу за полтыщи рублей кило⁈ Это, по-твоему, благородство⁈
— Если я верно понял эту…
Я хотел сказать «инсталляцию», как подсказывала память Андрея, но тут вроде бы такого безобразия не знали. Пришлось на секунду замолчать, подбирая нужное слово.
— Это… Безобразие! — нашёлся я. — В общем, его оставили для меня!
— Для тебя⁈ — возмутился Ямской. — Но ты же не будешь такое… Кем-то жёванное…
— Нет, конечно! — негодующе отмёл я такие предположения. — Но ночной гость-то об этом не знает. Он, похоже, считает, что накормил меня: у меня же холодильник пустой!
— А что, всё верно! Колбаса, хлебушек, горошек… — одобрительно заметил Семён Иванович. — Полноценное питание!
— Издеваетесь⁈ — ещё больше покраснел от возмущения Ямской.
