— Сосредоточься: сейчас я буду говорить важные вещи! — предупредила Малая, стоило нам устроиться в новом для меня зале.
А я что? Я честно постарался и сделал очень сосредоточенное лицо: челюсть выдвинута, губы выпячены, а брови нахмурены. Мария Михайловна целых две-три секунды разглядывала получившуюся картину, а затем покачала головой:
— Ты иногда бываешь такой взрослый, что я как-то забываю, сколько тебе на самом деле!..
И это она ещё не знала, как на самом деле ошибается… Дважды… Во-первых, я и вправду был гораздо взрослее, хотя бы по факту памяти о второй жизни. Да, жизненный опыт у Андрея был специфически-урезанный, но был ведь. И, во-вторых, именно эта память подсказывала, в чём дело: первые сорок лет детства мужчины — самые сложные.
В мире Андрея к мужской несерьёзности относились легче. Было там понимание, что мужчина остаётся мальчишкой, даже столкнувшись с тяжёлыми испытаниями. Да, тот же Андрей с возрастом стал дурачиться меньше, но вовсе не потому, что не хотелось, а потому что уже отдурачился везде, где мог. А повторяться было неинтересно.
Ну а в этом мире мужчина считался опорой, надёжей и головой. А потому обязан был оставаться серьёзным и суровым. А если точнее, хотя бы делать вид, раскрывая истинное лицо только перед близкими друзьями. Дурачиться даже перед собственной женой было непринято.
Вот и получалось, что Мария Михайловна была кругом неправа. Во-первых, я и был старше своих «почти девятнадцати». А во-вторых, таким я и собирался оставаться даже после сорока. Ломать себя через колено и скрывать, какой я на самом деле — плохой выбор. Но, конечно, Марии Михайловне я всего этого не сказал, ограничившись заверением:
— Я весь внимание!
— Ну да… Ладно, слушай, — не стала спорить проректор. — Как ты уже вчера понял, одним из ключевых слагаемых успеха является воля и вера кудесника в то, что он делает. Волей и верой ты меняешь выпускаемую теньку. И таким же образом можешь её снова изменить: из формы первоосновы в любую другую форму.
— А можно вопрос? — спросил я, пользуясь тем, что Малая решила перевести дух.
— Задавай, — кивнула проректор.
— Зачем сначала создавать первооснову? — уточнил я. — Нельзя ли изменить теньку сразу в нужную форму?
— Если брать чисто теоретические рассуждения, то, конечно, можно… — улыбнулась Мария Михайловна. — А на практике ещё ни у кого не получилось.
— Ага, — кивнул я.
— Более того, этого не рассказывают на уроках истории в гимназии, но был период, когда двусердые могли использовать только свою первооснову. И только те плетения, которые к ней подходили. И чем необычнее была первооснова, тем меньше имелось для неё плетений.
С этими словами Мария Михайловна щёлкнула на учительском столе каким-то переключателем, и свет в комнате погас, а на стене появилось изображение сложной конструкции.
— К примеру, твоей первооснове подходит вот этот щит. Он, кстати, считается универсальной защитой, хотя по факту не отражает входящие воздействия теньки, а только их замедляет.
— Замедляет? — уточнил я.
— Да… Давай чуть-чуть теории! — Мария Михайловна задумалась лишь на секунду, а потом начала подробно и доступно объяснять: — Представь, что тебя атакуют каким-нибудь плетением, которое представляет из себя огненный шар. Его, конечно, можно остановить, уплотнив перед собой воздух, но есть риск, что жар от шара нанесёт тебе, даже сквозь плотный воздух, дополнительный урон. Сопутствующий, так сказать. Поэтому огненный шар лучше всего останавливать ледяным щитом. Ведь лёд отбивает и основной, и дополнительный урон от шара.
— Это какой? Поджог? — уточнил я.
