— А вы, сударь, не охренели ли часом? — удивился я. — Мало того, что вы донимаете меня во время суда, что, насколько я помню, запрещено законом… Так ещё и предлагаете вот здесь, прямо в обители правосудия, дело замять! То есть вы мне в лицо говорите, что можете повлиять на суд, верно? Или просто врёте, но тоже в лицо?
Бродов на миг замолчал, моргнул, а потом скривил губы:
— А ты, сучонок, тупой, как я погляжу? — не выдержала душа поэта издевательств, исходящих от какого-то малолетки, каким он меня считал.
— А ты — хамло, Татьевич, — ответил я спокойно. — Наглое, зарвавшееся хамло.
Бродов сжал кулаки и заскрипел зубами так, что аж слышно было.
— Привык сделки со всеми заключать? — усмехнулся я. — Привык загнанных в угол использовать, да, козлина?
Головой я понимал, что девятнадцатилетний Фёдор такого сказать не мог. Из меня рвались знания и опыт Андрея, а это были знания и опыт пожившего своё человека, который, к тому же, и крутился в сфере охраны правопорядка… Но поделать с собой ничего не мог: бесили меня эти двое так, что сил никаких не хватало.
— Чего вылупился-то, урод? — с усмешкой спросил я, глядя, как белеют костяшки пальцев на сжатых кулаках собеседника. — Ударить хочешь? Так ударь, не стесняйся! Сделай мне подарок! Я даже помогу: под твой кулак так подставлюсь, чтобы кровища из моей рожи рекой лилась! Думаешь, охрана Судебного Приказа будет тебя, злобного мудака, выгораживать? Даже если тебе кажется, что ты их за жопу схватил — нет, не станет. Что, забыл? Покушение на жизнь двусердого — это пожизненная каторга. За что бы ты их там ни прихватил, оно не стоит пожизненной каторги.
— Вот же ты гнида мелкая… — не удержался Михеев, стоявший у стены.
— А ты вообще хлебальник свой завали! — посоветовал я. — Ты — говно, Михеев. Не человек, а бурдюк с говном! Ты рот открываешь, а дерьмом несёт на версту!..
Пришлось замолчать, усилием воли заставляя себя успокоиться. Что-то да, разбушевался немного…
А потом уже спокойно продолжил:
— Судари, у меня есть для вас очень любопытное предложение.
— Да пошёл ты! — буркнул обиженный Михеев.
— Совсем обнаглел? — мрачно поинтересовался Бродов, у которого желваки ходуном ходили.
— А предложение такое: сейчас вы поднимаете свои наглые жопы и валите во-он в ту дверь. И делаете так, чтобы я ваших рож больше не видел до конца суда. Иначе я чуть-чуть занервничаю и сам кинусь на ваши кулаки! Подниму шум, разобью себе рожу, устрою скандал… И тогда уже вы будете судьям объяснять, что забыли в этой комнате, и доказывать, что я сам себе лицо о ваши кулачонки расквасил. Только не здесь будете объяснять, а в Ишиме! Вот такое предложение, господа… И действует оно, пока я считаю до пяти. Раз!
Михеев посмотрел на своего начальника, а тот не отрывал взгляда от меня. И на его лице можно было прочитать целую палитру чувств: от крайнего удивления до… Страха? Что ж, если бы я попал, как герои книжек из мира Андрея в какое-то РПГ — сейчас бы точно заработал какую-нибудь редкую ачивку.
— Два! — проговорил я и улыбнулся.
— Семён Татьевич… — проговорил Михеев, пятясь к двери.
Но его начальник, похоже, ещё не готов был верить в происходящее. И я решил ему помочь. Встал со стула, расправил затёкшие мышцы, заговорщицки подмигнул Бродову…
И со всей силы лягнул казённое имущество, одним пинком отправляя в стену, отчего бедный стул жалобно затрещал.
— Три!
А Бродов, наконец, понял, что я не шучу. Ему, видимо, даже в голову не приходило, что молодой парнишка, загнанный в угол, перед лицом неминуемой каторги, может так себя вести. Однако же треск мебели, столкнувшейся со стеной, прозвучал для Бродова предупредительным выстрелом. И живо напомнил о том, что он прямо сейчас нарушает закон.
А если я начну кричать, возмущаться и изображать жертву побоев, сюда слетится с десяток охранников Судебного Приказа, которые ему, Бродову, ну совсем ничего не должны. И появятся вопросы… И поднимется скандал… И, вполне возможно, судебное заседание придётся переносить. А это время, это элемент случайности, это внимание Тайного Приказа…
Всё это главному полицейскому Покровска было не нужно.
— Да что ж сегодня за день! — бросил Бродов, поспешно встал со стула и, даже не пытаясь сохранить лицо, ломанулся к выходу из комнаты.
— Четыре! — рявкнул я ему в спину, внутренне улыбаясь.
«Да толку сопротивляться? Их всех купили!»
«Там все заодно!»
«Я испугался, вот и согласился…»
Сколько раз Андрей слышал подобное в предыдущем мире? И каждый раз он качал головой, не в силах доказать человеку, что нельзя купить всех. Что именно испугать, заставить думать, что все в структуре заодно — и было главной целью.
Тот, кто идёт на такие поступки, как этот Бродов, привык чувствовать безнаказанность. Привык знать все ходы-выходы, привык чувствовать страх. Но ведь над такими всегда есть кто-то ещё. И обычно этот кто-то и есть тот, кто может сделать «ата-та» зарвавшемуся подчинённому. И такие «бродовы» жутко боятся этих стоящих выше.
