Пока длился перерыв в заседании суда, мы с Пьером и Марией Михайловной успели обсудить наши перспективы. Хотя головой я понимал: это сейчас они «наши», а спустя время имеют шансы стать лично моими.
И я справлюсь. Зуб даю, даже на каторге не пропаду.
Вот только за сестру было тревожно. И, конечно, Константин попытается достать тёмного, а Мария Михайловна ему поможет. А если всё получится — они и о Софии не забудут. Вытащат и доставят в Ишим. Но вот что будет дальше? Смогу ли я помочь сестре, или ей придётся самой справляться?
Да, пока и Мария Михайловна, и Пьер были решительно настроены мне помочь. Но это пока. Пока не вывезено училище, пока есть хоть какая-то надежда меня оправдать… Я не строил иллюзий о том, что Васильки вечно будут на моей стороне. Ещё пара неудач, и всё — буду списан. И винить в этом некого, да и незачем.
Мария Михайловна обязательно обо мне погрустит: она в глубине души очень добрая. Но даже госпожа проректор не будет печалиться вечно: у неё и другие ученики есть, которым требуются внимание и помощь. А Пьер, каким бы молодцом ни был, настоящий франк, поэтому без оплаты и палец о палец не ударит. В общем, память Андрея подсказывала: в таких вопросах энтузиазм защитников держится от трёх-четырёх месяцев до полугода. Редко когда больше: так уж устроена психика человека.
В мире Андрея, используя эту особенность, специально затягивали дела, заниматься которыми не хотелось, или те, которые надо было замять. Даже если человек был сильно обижен и расстроен, в какой-то момент желание покарать виновного и навести справедливость у него шло на спад, да, к тому же, находились новые дела и заботы — и дело благополучно забрасывалось.
В общем, я не обольщался по поводу дальнейших планов. Пока ещё они у меня с руководством Васильков общие, но пройдёт время, и я останусь один, нос к носу с проблемами.
И словно, чтобы лишний раз об этом напомнить, через полчаса меня снова увели в отдельную комнату. А спустя минуту, вот сюрприз, туда опять пожаловали Михеев и Бродов.
При этом тот слизняк, который помладше в чинах, снова открыл было рот, но тысячник полиции показал ему кулак — и Михеев тут же заткнулся. Только вытаращенными глазами смешно похлопал: видимо, очень хотел высказать мне своё наболевшее.
— Плохи ваши дела, ваше благородие… — а Бродов тем временем принёс от стены стул, поставил перед мной и уселся. — Или, может, пришло время перейти на «ты»?
— Для вас, сударь, я всегда буду на «вы» и «ваше благородие», — холодно ответил я.
— Очень зря, ваше благородие, очень зря… — нахмурился Бродов, которого моё поведение, похоже, сбивало с толку. — Мы ведь и сейчас ещё можем договориться. Как бы замять это дело…
