Вот только городовые и не подумали растаскивать препятствия. Вместо этого они кинулись нам навстречу, крича в голос:
— Да там же!..
— Куда⁈..
— Люди!..
— Нельзя!
Иванов юркнул обратно в салон и бросил мне:
— Фёдор Андреевич, не останавливайтесь. Эти обалдуи, считай, уже на каторге… Но мы-то ещё нет, поэтому нельзя терять след.
Я вдавил педаль газа и принялся тихо ругаться под нос. Машина, оставляя за собой целый фонтан неубранного с улицы снега, рванула вперёд. Городовые, наконец-то осознав, что я не планирую останавливаться, кинулись врассыпную. А заграждение, брызнув щепками, разлетелось от брошенного Ивановым плетения.
— Налево! — рявкнула Малая.
— М-м-м-мать! — рыкнул я, выворачивая руль в попытке вписаться в поворот.
Вышло опять с заносом. Задний бампер со скрежетом прошёлся по поребрику, но, с честью выдержав издевательство, остался на месте.
— След тает слишком быстро! — напомнила Малая. — Федя, пока прямо по виду!
— Фёдор Андреевич, а быстрее никак? — впервые на моей памяти забеспокоился Иванов.
— Нет, Иван Иванович. Это городской мобиль, а не гоночный болид… — с неискренним сожалением сообщил я.
— Не успеем, всем конец… — вполголоса пробормотал опричник, а затем вновь обратился ко мне: — Очень прошу вас, Фёдор Андреевич, постарайтесь!..
Я посмотрел на тумблер с надписью «огонь» и отвёл взгляд.
— След почти пропал… — упавшим голосом сказала Мария Михайловна.
— Фёдор Андреевич, поясню: мы сейчас охотимся за украденным артефактом… — наклонившись ко мне, объяснил сидевший позади Иванов. — Вернём артефакт — государь милостью осыплет. Не вернём… Есть вероятность, что в петле болтаться будем. За то, что плохо старались.
Опричник будто чувствовал мои сомнения. Или знал наперёд, что я действительно могу.
— А ведь только отдал за ремонт шестьдесят рублей… — вздохнул я.
— Да что в этой колымаге чинить-то за такие деньги⁈ — возмутился Костя.
— Огонь, — ответил я, потянувшись к тумблеру.
— Что? Какой огонь? — с интересом переспросил Иванов.
— Держитесь там… — я щёлкнул рычажком, переключая положение. — Огонь — это огонь…
В первые секунды ничего не произошло, и я даже испугался, что Шуруп отключил функцию… Но ошибся: просто «огонь» не был привычным Андрею нитро.
Сначала из-под капота сверкнуло отсветом электрических разрядов…
— Что происходит? — пискнула Покровская. — Мы сломались?
— Ещё нет… — ответил я, пытаясь не упустить момент старта.
Но, оказалось, такое невозможно упустить… Сверкание разрядов закончилось взбешённым рёвом двигателя. И я вам скажу так: если ваш электрокар на разгоне заревел, как бензиновый автомобиль — это не к добру. Это очень-очень плохо…
На десятой секунде, как в том анекдоте из мира Андрея, включилась вторая! И машина рванула вперёд, набирая бешеную скорость. Я отключился от визжавшей рядом Покровской, от испуганных криков Кости и Малой, от одобрительных возгласов Иванова…
Я слился с рулём.
Потому что одно дело — «помнить», как на таких скоростях рулил Андрей, а совсем другое — рулить самому. Сто пятьдесят «сокол» набрал секунд за пять, несясь вперёд, как бешеный носорог.
А прямо по курсу, на Фонтановой площади, показалась толпа людей с плакатами. Они выкрикивали лозунги и прочие благоглупости — и явно не ожидали нашего скорого появления.
— Шествие, Федь! Там шествие сегодня! — Покровская осторожно коснулась моей руки.
— К чёрту шествие! Запрещено! — Иван Иванович высунулся из окна и попытался кричать.
А я чуть не заржал, глядя, как встречный поток ветра развевает его губы, забиваясь в рот и заставляя опричника кашлять. Но всё-таки решил помочь и применил более действенный метод: вдавил клаксон, то есть.
Люди в толпе начали оборачиваться. Но где скорость реакции человека, а где — сто семьдесят километров в час, который выдал «сокол»? Мы летели как болид! Как метеор! За кормой только облака снега оставались!
И я уж молчу, что управлять «соколом» стало крайне тяжело: он банально не был приспособлен для таких скоростей. Машина дрожала, взрезая воздух, нос постоянно норовил уйти вправо, а я только и успевал, что возвращать автомобиль на верный курс.
Тем временем, Иван Иванович бросил попытки кричать против ветра и начал разворачивать какое-то сложное плетение. При этом одной рукой ещё умудрялся показывать мне, чтобы я не останавливался. Своё колдовство он кинул вперёд, когда до толпы оставалось всего-ничего.
Воздушный поток устремился в людей — и прошёл дальше, аккуратно раздвигая в стороны тех, кто встал на его пути. Некоторые люди падали, некоторые просто скользили на мёрзлом асфальте. И только знакомый мне по новостным выпускам поп — а в его случае, на мой взгляд, это был именно поп, а не священник — с бешеными глазами фанатика, сумел как-то остаться на месте.
Зачем-то он сделал шаг навстречу машине, будто собираясь её остановить, вскинул крест, раскрыл рот… А Иван Иванович тут же, не мешкая, пустил ещё одно плетение, которое небольшим ураганчиком смело попа в сторону. Прямо в глубокий сугроб.
— А нечего было верой торговать… — буркнул опричник, возвращаясь в салон.
