А ещё, когда я садился в «тигрёнка», имел шанс понаблюдать, как по землям моего особняка гуляет худой мужчина с длинным носом, на котором примостилась сосулька.
Вид он имел, конечно, жалкий. Однако считался лучшим архитектором во всём Ишиме. Его, вырвав из объятий крепкого утреннего сна, тоже вызвал сюда Дашков.
Ни я, ни Авелина князя об этом не просили. Но Дашков нашего мнения не спрашивал. Он решил отомстить градоначальнику за попытку ему подгадить. И делал это с поистине княжеским размахом.
Лучший архитектор для дополнительных построек и организации оборонных мер!.. Лучшая строительное предприятие города, лучшие материалы!..
И всё это Дашков собирался повесить на городской бюджет.
Восстановлением же самого особняка предстояло заниматься моим рабочим. Однако и тут половина расходов ложилась на городские власти. Я даже заикнулся о том, что раз уж пошла такая пьянка, то можно отозвать иск на отмену обременения, но Дашков возмутился. И потребовал не прекращать давление на городских охальников, пока из них пух и перья не полетят.
«Тигрёнок», повизгивая мотором, продирался через завалы снега на садовой дорожке, ведущей к воротам. Естественно, тем, которые открываются на нормальную улицу, а не на разрытую площадь. За рулём пришлось сидеть одному из «ирбисов». Рядом, на пассажирском сиденье, пристроился второй боец, вооружённый автоматом, пудовыми кулаками и очень серьёзным лицом.
А мы с Бубном устроились на пассажирском.
Я хотел поехать сам, но Давид упёрся. И был поддержан уважаемыми людьми Ишимского княжества, причём в превосходящем количестве.
— Прекратите вы, Фёдор Андреевич, один по городу рассекать… Не в вашем-то положении!
Примерно к этому сводились все названные ими аргументы. И, по большому счёту, возражений у меня не было.
Пришлось брать с собой охрану.
К слову… Вот уж чего-чего, а охраны на моих землях собралось до неприличия много. Ратники князя, особисты Тайного Приказа, прорывники полиции, боевики «темников» (Тёмного Приказа)… И даже охрана влиятельных лиц, приглашённых — далее цитата князя — «оценить последствия разгильдяйства на примере отдельно взятого исторического здания».
Ну и вишенка на торте — ратники царского войска, оцепившие земли вокруг особняка. Дело в том, что военных Дашков тоже позвал в свой оперштаб, чтобы люто отчихвостить. Потому что «терять списанное вооружение — это, знаете ли, какой-то позор».
Оставшаяся на хозяйстве Авелина слегка робела, однако виду не показывала. Она хотя бы знала, как себя вести в таком непростом окружении. А вот я бы точно понарушал все правила этикета.
В общем, даже хорошо вышло, что пришлось сбежать по делам — пусть и в такую мерзкую погоду…
Выехав за пределы участка, мы поползли по заметённым снегом улицам. Редкие прохожие зябко кутались в шубы и куртки, пряча замёрзшие носы в воротники. Машины ехали по улицам осторожно и неторопливо, стараясь не встрять в снежные заносы.
Голубое небо скрылось за белой колючей пылью. На моих глазах, Ишим превращался в царство холода и снега. Я взглянул на температуру, которую показывал термометр в машине… Минус тридцать четыре градуса, между прочим!
…И с тоской вспомнил жаркое морское побережье.
Жаль, в те края мне пока путь заказан. Пока не исполнена царская воля, пока не отдан родовой долг Покровских и Седовых, я был заперт в царстве холода.
Не сказать, чтобы я был любителем жары. Лучше уж комфортные двадцать градусов. Однако всё, что ниже минус тридцати — комфортным никак не назовёшь.
По пути я дозвонился до Марии Михайловны. И, извинившись за ранний звонок, попросил её нас с Бубном принять. Проректор вяло хмыкнула и обещала поставить чай. Правда, говорила это она так сонно, что я решил ещё и за то, что разбудил, извиниться.
Зато, когда мы подошли к её квартире, сна у Малой не осталось в одном глазу. Дверь Мария Михайловна открыла раньше, чем я успел коснуться звонка.
И ещё пару долгих секунд меня пристально оглядывала.
— Ну вроде бы целый… — с сомнением изрекла она, наконец.
— Да что мне будет, Мария Михайловна! — нарочито бодро отозвался я.
— От попадания артиллерийского снаряда? М-м-м… Да, пожалуй, ничего от тебя не будет… Не останется просто… — кивнула проректор и посторонилась. — Проходите, гости мои ранние, незваные, будем считать, что дорогие…
Кстати, очень непривычно оказалось видеть Марию Михайловну в домашнем халате и тапочках с помпонами. А главное — без строгого выражения на красивом лице. Видимо, Малая была из тех людей, которые не могут «включиться», пока ими не выпит крепкий утренний чай.
Впрочем, я это ещё по время погони за ромейским шпионом подметил. А теперь с концами удостоверился.
Посмотрев, как мы отряхиваем за порогом пальто и обувь, припорошённые снегом, Малая удовлетворённо кивнула и двинулась вглубь жилища.
— Ну и что это за сундук? — уточнила она, грациозно присаживаясь на диванчик в гостиной. — Ставь его сюда…
Сундук Лампы, хоть и с натугой, был водружён на низенький стол, а мы с Бубном заняли кресла напротив.
