Третий билет всплыл неожиданно - от бородатого, чертовски симпатичного парня, очень похожего на аккордеониста из "Доброго человека из Сезуана". Не знаю, почему именно к нам он подошёл, спросил: "Билет ловите?" Я что-то залопотал о друге с Алтая, Нинуля улыбнулась, и этот парень, тоже улыбнувшись, выдал нам билет - хороший! Минут через пятнадцать мы увидели его на сцене - это был-таки он, Борис Хмельницкий, "Хмель" -заводной и музыкальный, любящий размахивать руками и при том артистичный и славный. Лет через "надцать" доведётся мне расплатиться за тот счастливый билет: в день премьеры "Ревизской сказки" - композиции но Н.В.Гоголю. За полчаса до спектакля Хмель, игравший Ноздрёва и художника Черткова из "Портрета", будет метаться в поисках позарез недостающего билетика от администраторской двери к кассе и обратно. Уже отчаявшись, в последнюю минуту, спросит: "А у тебя - нет?" Я, уже но эту сторону контроля с парой билетов дожидаясь, естественно, свою спутницу, отдал ему один из двух: возьми, в крайнем случае, постою. И он убежал на улицу а потом в закулисье радостный. Ещё через несколько лет в старой дубненской гостинице, где была, если Вознесенский не лукавит, найдена тетрадь, из которой родилась "Оза", гоняя чаи (честное слово, в ту ночь только чаи), вспомним эти эпизоды, и седоватый Хмель скажет: "Значит, мы квиты, а я-то считал, билет - за мной"... Но вернёмся в 1965-й год.
В тот поздний и давний январский вечер я впервые ощутил вкус концентрированного варева лихих таганских инсценировок - неважно, прозы или поэзии. Не помню многих деталей того спектакля. В рассказе о нём, как и о "Добром...", неизбежно наслоение многих "Антимиров", смотренных позже. Но помню ощущение праздничности до и в неимоверно большей степени - после спектакля. Помню чрезвычайно простую сценографию Энара Стенберга: желтую треугольную площадку - "треугольную грушу", - чуть смещённую к правой кулисе, и два щита по бокам. На одном, слева - переведенный в графику рублевский лик. Справа - не очень конкретный, хотя и с гагаринскимн чертами, графический же портрет космонавта.
В тот день впервые для меня "открылся" знаменитый впоследствии таганский световой занавес, но работал он не в самом начале спектакля. А начало - возле жёлтого треугольника сгруппированы десятка два молодых ребят, практически все - в черном, выглядят тенями. Свет погас, раздалось гитарное многоголосье, и громыхнули в зал знакомые строки:
Баллотируются герои!
Время
ищет
себе герольда.
Слово всем
мудрецам и дурням.
