Тихо покачиваются берёзки, и так же тихо, вполголоса хор выводит неторопливую частушку про своё житьё-бытьё. Невесёлое, но - небезнадёжное. Последние слова запева:
Да не будьте простоваты,
Понимайте, что к чему...
В специально проделанные в сцене отверстия устанавливаются березки, и на сцене возникает рощица. Актёры расходятся но местам.
Справа у рампы семеро: Федор Кузькин (его играет Валерий Золотухин), худющая жена его Дуня (Зинаида Славина) и пятеро ребятишек лет так от четырёх до десяти. Семья. Над их головами - очень низкий деревянный полог, - домишко Кузькиных на ладан дышит. Тесно прижались друг к другу шесть фигурок на лавке.
В глазах Дуни страх: с чём-то пожаловал неудачливый её муженёк. Кузькин - трезвый как стёклышко, объявляет жене о своём решении уйти из колхоза; приводит немудрёный расчёт, ободряет: мол, проживём, мать!.. А она боится - жизнь научила. Помнит, как перед войной ешё, в тридцать седьмом, неудачно сострил Фомич: "Потребсоюз" обозвал потрёпсоюзом. По делу сострил, но - Фомича забрали и, как пишет Можаев, "судила его тройка..."
Как многие заключённые, ушёл Кузькин добровольцем на фронт. "Принёс он с войны орден Славы и две медали. А оставил три пальца правой руки. Если счастье в труде - Фомич счастливый человек"... И этого-то прямого, весёлого человека жизнь научит всему - и работу любую справлять, и подворовывать по мелочи...
СЦЕНЫ И3 СПЕКТАКЛЯ "ЖИВОЙ"
И.Бортник - Спиря Воронок, В.Шаповалов - Гузенков.
И здесь - сцена суда! Т.Жукова, В.Золотухин, М.Полицеймако.
"А ты и есть паразит!." Ю.Смирнов в роли Пашки Воронка.
Собрался Фомич (В.Золотухин) в райцентр. Отнюдь не из небесной лейки поливает его дождичком один из персонажей Р.Джабраилова.
Кузькин умён и независим в меру. Рассчитывает не только на руки и голову свою, но и на новые времена. А Дуня - боится. В том актёрский контрапункт первой сцены. А тут ещё (у Можаева этого нет) голодный Домовой вылазит из-под печки (артист Р. Джабраилов). Натуральный домовой - при длинном хвосте с кисточкой на конце и с противным таким, скрипуче-визгливым голосом. "Что, гад-Федька, - вопрошает он, - опять меня не кормишь?!" "Цыц" - одёргивает его Дуня - Славина и - крёстным знаменьем Домового, крёстным знаменьем! Кузькин тоже руками замахал и крепкое словцо отпустил. Домовой ныряет в подпол, кто-то из ребят захлопывает дверцу, так что снаружи остается лишь копчик зажатого хвоста, и над залом усиленный микрофонами несётся истошно-мартовский кошачий вопль: "Мя-я-а-а-а..." Зал смеётся. Но невесёлый этот смех...
