"Ай да Настёнка, ай да Рябуха! Совесть какая! Гляди-ка ты..." - беззвучно кричит Фомич, и не только вера в правоту свою в нём крепнет - вера в людей, в советскую власть.
А воронки и мотяковы всех рангов - они-то и есть антисоветчики, способные опошлить любую идею, омертвить всё живое ради мелких, своекорыстных не целей даже - сиюминутных собственных выгод...
Вернёмся, впрочем, к спектаклю. Заканчивается сцена ареста кузькинского имущества. Воронок преисполнен собственной значимости: другого ничего нет - ласипед возьмём! Торжествует тупая вседозволенность - выводит из кузькинской каморки обшарпанный велосипед гордый делом своих рук Воронок. У артиста высоко поднята голова, "государственность" на лице, высвечены прожектором златые кудри. Смирнов не вскакивает на велосипед, не седлает его, а возносит себя на кожаное сиденье. И медленно, чуть вихляя, едет меж деревцами, распевая торжественную песнь.
Тихо покачиваются на сцене берёзы, качают головами-избушками: Господи, что же это творится? И но краям сцены опять возникает хор, в такт деревьям качаются головы в платках и ушанках...
Когда стало совсем уж невмоготу, решает Кузькин обратиться за помощью к властям, но не районным - тут правды не сыщешь, - а повыше, в обком, "на имя самого первого секретаря Лаврухина"... Чтобы не перехватили депешу расторопные гузёнковы-мотяковы, Кузькин, как сказано в повести, "пешком сходил на станцию Пугасово за сорок километров" и опустил конверт в почтовый ящик на вокзале - "здесь не догадаются проверить". На театре это сделано иначе.
Сидит возле стола с керосиновой лампой Золотухин - Кузькин, пишет. Пишет напряжённо, то шевеля губами, то проговаривая отдельные фразы вслух. Дописал письмо, перечитал, заклеил конверт. И вдруг вместо конверта в руках артиста оказывается смятый посередке кусок белой бумаги, каким, привязав за ниточку, с котёнком играют. Это странное письмо артист прилаживает к изогнутому пруту, начинает теребить прут между ладонями. И - будто белая бабочка полетела, не по прямой. И ты уже не видишь ни современной сценографии, ни лиц актёров, а видишь лишь эту бабочку-письмо, белую на темном фоне. У порога Кузькин пере даёт прутик одному из сыновей, тот бежит но сцене, вращая прутик, затем передаёт эту необычную эстафету братишке, тот следующему... Летит письмо-бабочка!
Пятеро ребят работают в этой сцене, движутся по-ребячьи естественно, но каждое их движение - режиссёрски выверено. Так и доходит жалоба-бабочка Живого до верхов...
