Марш охрипший и одиозный.
Ты не пой, пластинка, про Сталина, –
эта песенка непростая…
Было. Больше не угорим
Вислым дымом его седин.
Господи, с чего наши пропагандистские службы считают, что люди начисто лишены памяти?!
А таганцы будили память и совесть, напоминали, что и мы:
He какие-то винтики,
А мыслители… –
Но, с другой стороны, и мы, мы же
… продукты атомных распадов,
За отцов
продувшихся –
расплата.
И на полном серьёзе подводили они нас, зрителей, ставших, независимо от желания, соучастниками их пронзительных лице-действ, к последним, ключевым строкам "Озы":
Все прогрессы –
реакционны,
Если
рушится
человек!
Противоречу себе? В начале этой главы писал, что хлестче звучал в спектакле другой тезис:
Художник первородный –
Всегда трибун,
а теперь не знаю. Прокатал в мозгу весь спектакль, в том числе и не названные здесь темы – любовную, например. Всё было вмещено в ёмкие эти полтора часа Поэзии и Театра – и жизнь, и слёзы, и любовь, и ещё многое. Наверное, к каким-то деталям "Антимиров" я вернусь в дальнейших главах, а пока хватит. В приведенной чуть выше строке: "Если рушится человек…" – послышался отголосок совсем другой темы – темы порухи.
Попытки порушить мой Театр предпринимались с первых месяцев его существования. И все 20 лет. "Антимиры" были, кажется, первым спектаклем, подвергнутым критическому артобстрелу из орудий больших калибров. Их антимиры, антиподы – увидели в этом спектакле, в этом Театре, в этих ребятах угрозу для себя.
Как же им мешали работать! Как запугивали, как сманивали.
В 1968 году была предпринята первая попытка "прикрыть" непокорный, в равной степени коммунистический и гуманистический театр. До меня тогда докатились лишь слабые и наверняка искажённые отголоски тех событий. Но вот прямое свидетельство:
Четыре года рыскал в море наш корсар, –
В боях и штормах не поблекло наше знамя,
Мы научились штопать паруса
И затыкать пробоины телами.
За нами гонится эскадра но пятам, –
На море штиль – и не избегнуть встречи!
Но нам сказал спокойно капитан:
"Ещё не вечер, ещё не вечер!.."
В этой песне Владимира Высоцкого – отражение реальных фактов отнюдь не флибустьерской истории. Впрочем, может, и прямое флибустьерство было – со стороны "антимиров".
А "капитан" – это Юрий Петрович.
Почти год назад проиграл я крупный спор. Применил к учителю строки ученика:
Не волнуйтесь – я не уехал,
И не надейтесь – я не уеду!
… Иных уж нет, а те далече. Где-то он, Юрий Петрович, сейчас?! С кем. Как ему работается, дышится?
Как его не хватает здесь.
Так уж получилось, что в антимирной" главе этому актёру отведено много места. Рассказать о нём, как я его видел и как вижу теперь, уместнее всего здесь, между главами, посвящёнными двум поэтическим представлениям моего Театра. Потому что это будет рассказ прежде всего о поэте – первом поэте Таганки, если не всея Руси.
Скажу сразу: друзьями мы не были. Более или менее приязненные отношения складывались долго и непросто. Высоцкому семидесятых годов, как мне кажется, была свойственна подозрительность, и он полагал, что в театр меня "подсадили". Он сам сказал это вслух, когда убедился, что неправ. Это, так сказать, его грех, а был и мой. Дурацкая боязнь выглядеть чем-то вроде поклонницы (об этом я уже писал в предыдущей главе) заставляла в общении с ним – именно с ним! – подчас вести себя независимо-грубо, и был эпизод, за который мне сегодня стыдно. Обязательно расскажу о нём, когда время придёт, но прежде о том, как Высоцкий появился на Таганке.
Спектакль поставлен в 1967 году. Премьера 16 мая. Прошёл немногим больше двухсот раз. По причинам, почти очевидным, его "рекомендовали" играть не чаще двух раз в месяц, что и выполнялось неукоснительно.
Спектакль очень трудный, требующий от исполнителей чрезвычайной чёткости, с одной стороны, и нервного напряжения, накала – с другой. Требования – почти взаимоисключающие. Но когда и то и другое соблюдено, – сила спектакля необыкновенная. Он – не только о Маяковском. И не только о Таганке. О тяжести бытия в поэзии, в искусстве вообще. И когда "Время, вперёд!", и когда болото безвременья.
Через весь спектакль рефреном проходят раннее хрестоматийное:
Послушайте!
Ведь если звёзды зажигают,
значит – это кому-нибудь нужно?! –
и четверостишье, которое даже в полном Собрании сочинений найти трудно – не вошло в окончательные варианты никуда:
Я хочу быть понят своей страной,
а не буду понят –
что ж?!
По родной стране
пройду стороной,
как проходит
косой дождь.
Это четверостишье, повторяю, не вошло ни в одно из законченных стихотворений, сохранилось в записных книжках и в одной из статей 1928 г. ("Письмо Равича и Равичу" ). Там оно приведено со знаками препинания и с такой припиской: "Одному из своих неуклюжих бегемотов-стихов я приделал такой райский хвостик (приводится это четверостишие. – B.C.). Несмотря на всю романсовую чувствительность (публика хватается за платки), я эти красивые, подмоченные дождём перышки вырвал"…
