Но в середину этого хорового действа вклинятся первые сольные номера. Будет мягко и грустно читать "Стриптиз" Валерий Золотухин, а Нина Шацкая с роскошными, распущенными над черным трико золотистыми волосами имитирует этот танец, а под конец опустится на помост обессилевшая, и чтец бережно укроет её плащом…
И последние его слова:
"А в глазах – тоска такая,
как у птиц…"
– окажутся перекрытыми гремящим рок-н-роллом.
Не о нас, вроде бы? О них? О западниках? Не видел я стриптиза ни до того, ни после. Не принято у нас это зрелище, и не знаю, привилось бы? Не про нас писал Вознесенский – но и про нас, про наши саморастраты, и про нас, за нас говорили со сцены таганские актёры.
С танца всё начиналось – с пустячка вроде, но какой же нервной, мощной и точной была эта запевка.
И так – весь спектакль на контрастах: перемешалось сегодняшнее с историей, спутались общезначимое с интимным, чёрное с белым, ясное с сумбуром…
Едва отгремел, отгромыхал но мозгам и перепонкам "рок" с темой Рока, вышла на передний план маленькая, казалось, женщина в чёрном. Ира Кузнецова, знакомая но "Доброму человеку…". И – другая совсем… Читает "Тишины хочу, тишины…", читает очень просто, будто разговаривает с тобой один на один. Строки звучат буднично, как "сделай телевизор потише", но ни на секунду не оставляет тебя ощущение короткой передышки -как перед очередной атакой, очередной стрессовой нагрузкой…
Читает она вполголоса, нигде не форсируя звук, не выделяя ударного слова. Приходит предощущение грусти. На сцене все поднимаются с мест и вроде не знают, что ж теперь делать. И музыка откуда-то сбоку, грустная, щенячьи-щемящая. А пацанёнок-травести тем временем на грифельной доске – как и груша, треугольной – начертал какие-то нотные знаки. Стоит на авансцене, глядит в зал распахнутыми глазищами. Глаза в глаза глядит, чёрт! И запевает тоненько так:
Стоял январь,
не то февраль –
какой-то чёртовый зимарь!
Я помню только голосок,
над красным ротиком
– парок,
и песенку:
"Летят вдали
красивые осенебри…"
Но если наземь упадут –
их человолки
– загрызут…
"Но если наземь упадут – / Их / человолки/- загрызут", – сокрушенно вторит хор. А пацанёнок перевернул треугольную доску, написал на ней "Лобная баллада", исчез, и высветилось над толпой насупленное, обрамленное бородой и баками лицо Хмельницкого. На уровне его груди высвечивается другая голова – женская, светловолосая. Волосы, как у стриптизёрки, распущены, но это другое лицо, другая актриса – Тая Додина. Губы чуть поджаты, углы их горько приспущены. И текст, ими произносимый, невесел:
Их величеством поразвлечься
Прет народ
от Коломн и Клязьм.
Их любовница –
контрразведчица,
англо –
шведско –
немецко –
греческая…
Казнь!
– выкрикивает она и держит долгую паузу. Резко высвечивается царь Петр – Борис Хмельницкий. По-прежнему смурен, молчит. А Женщина продолжает пощечинный свой монолог:
Вознесенский времен постановки "Антимиров".
Л.Комаровскоя и В.Смехов в эпизоде "Париж без рифм"
"Пошли мне, Господь, второго,/ Чтоб вытянул петь со мной…"
Баба я
вот и вся провинность
государства мои в устах
я дрожу брусничной кровиночкой
на державных твоих усах
в дни строительства и пожара
до малюсенькой ли любви…
У Вознесенского так, без знаков препинания, построена эта баллада, да и актриса пытается читать ровно, всё вместе, без перепадов, по тут-то, в конце, вопрос, и какой! О жизни и смерти речь идет, быть или не быть, и она чуть повышает голос к концу. И хор – ох уж этот хор, как он акценты расставляет! – вторит тихо: "До малюсенькой ли любви?!."
Жуткое ощущение. И Бабу жалко. Не только эту, но и тех, что на сцене, и тех, что рядом сидят, и тех, у кого руки ручками авосек оттянуты, и тех, что возле рельсоукладчика вкалывают. И даже тех, кто в конторах маются – кто делом, кто бездельем… Пусть даже бездельем.
Религий – нет,
знамений – нет.
Есть
Ж е н щ и н а!
Это уже из другой оперы, из другого фрагмента того же спектакля, но тема женской доли, тема страдания и сострадания, заявленная ещё в "Стриптизе" и "Рок-н-ролле", здесь выдвинется на первый план и потом, на протяжение всего спектакля, будет выскакивать время от времени, как тот чертёнок-травести.
И Хмельницкий будет сочувственно бубнить:
Сидишь, беременная, бледная,
Как ты переменилась, бедная…
И преображённая Кузнецова на одном нерве выскажет наболевшее:
Бьют женщину. Веками бьют,
бьют юность, бьет торжественно
набата свадебного гуд –
бьют женщину.
А от жаровен на щеках
горящие затрещины?
Мещанство, быт – да ещё как! –
бьют женщину.
… Она как озеро лежала,
стояли очи как вода,
и не ему принадлежала,
как просека или звезда.
Но будет и реванш – не реванш даже, а Страшный Суд, отмеченный неистовым темпераментом Зинаиды Славиной, – стихотворение "Бьет женщина":
… За что – неважно. Значит,
им положено –
пошла по рожам,
как бельё полощут.
А Зинаида ещё себя подзуживает, подзаводит:
Бей, реваншистка!
Жизнь – как белый танец.
Не он,
а ты его,
отбивши,
тянешь.
Пол-литра купишь.
Как он скучен, хрыч!
Намучишься, пока расшевелишь.
Ну можно ли в жилет пулять мороженым?!
А можно ли в капронах ждать в морозы?
Самой восьмого покупать мимозы –
можно?!
