— Ты вроде не полный идиот, — пожала Кира плечами и с трудом приняла сидячее положение. — Не можешь не понимать, что тебя в Ассоциации отменят сразу же, как узнают, что ты добровольно улегся под Ассамблею, а протокола пожаловаться лично на меня у них пока нет. Но ты не расстраивайся, ещё пара лет, и Иштван придумает, как его реализовать.
— У вас и в Венгрии есть поклонники? — Доминик лицом выразил эталонное аристократическое высокомерие, и Кира подумала, что лилия на часах не так уж неуместна.
— Центральное крыло движения «нажалуйся на Киру» составляют турецкие нелегалы. Можешь влиться в эту уютную компашку, — она оскалилась. — Только завещание подпиши.
— И вы опять мне угрожаете, — констатировал он устало и скривил губы в некрасивой усмешке. — Я ведь могу подать прошение об отзыве вашей аккредитации представителю генерального собрания.
— Это кому же? Попросишь Софи помочь по старой дружбе? — развеселилась Кира.
На лице Доминика стремительно мелькнули удивление, досада и гнев.
— Разве Людвиг или Виктор отошли от дел?
— О, нет. Но твоя печаль в том, что такие прошения рассматривают очно где-нибудь в Брюсселе, а ты в Европе персона нон-грата. Кроме того, все понимают, что в обход Арины дёрнуть за мой поводок может разве что Киан, и что-то мне подсказывает, что ты не захочешь ему лично поведать про всю глубину фрустрации от испорченного мной ужина.
— La petite saleté! (Маленькая дрянь!) — с негодованием бросил Доминик и отвернулся, демонстративно уткнувшись в книгу.
— Чекалка, — весело поправила Кира. Доминик промолчал, досадливо поджав губы, скользил глазами по строчками, но видно было, что нынче они занимают его меньше, чем до разговора.
Кира подумала, что уязвила его сильнее, чем хотела, и о возможных последствиях этого, но мысли вскоре застряли в путанице бытовых проблем. Кира с тоской уставилась на стену и неожиданно увидела на ней картины. Знакомый триптих — лавандовые поля, речки, лодочки, дамы с ажурными зонтиками — сочные и вместе с тем умеренные цвета, почти живое ощущение теплого ветра и аромат летнего сада. Некоторые время она фантазировала на тему погоды, сезона и моды девятнадцатого века, любви дам к перчаткам и возможной романтической привязанности художника к модели, незаметно для себя уплывая в прошлое.
— Они раньше у тебя в «Монохроме» висели? — спросила просто чтобы нарушить молчание.
— Oui.
Ответ, быстрый и скупой, дал понять, что на беседу хозяин квартиры не настроен. Тяжело вздохнув Кира признала, что кредит гостеприимства исчерпан. Поднялась подавив болезненный стон, и поморщилась. Глок, большой и тяжёлый, неприятно давил на поясницу. Стараясь не шипеть от боли, Кира поправила свитер, скрывая оружие, проверила карманы, убеждаясь что телефон на месте. Выпрямилась и встретила внимательный взгляд Доминика.
— Спасибо за гостеприимство. Увидимся.
— Буду рад новой встрече.
— Не обольщайся, — ухмыльнулась Кира. — Я сумею до нее дожить.
14 декабря, утро
В туманном свете юного рассвета танцевали снежинки. Подхваченные ветром с озера, они кружились в свободном полете из настоящего в свершившееся, проживая минуту холодного декабря, словно целую вечность.
Кира подставила ладонь и долго смотрела, как они тают, оставляя после себя крохотные следы. Капли прожитой жизни, исчезающие так легко, словно их никогда и не было. Остающиеся лишь в памяти тех немногих, кто наблюдал полет, покинув теплое нутро дома 600 по Север Лейк-шор Драйв ради пробежки по набережной.
В остекленевшей воде, схваченной тонким ледком отражались тускнеющие ночные огни, рассеивая световые пятна по глянцевой поверхности. Смешиваясь в рисунок, каждую секунду уникальный, как и летящие с неба белые мушки. Они оседали прожитым мгновением, теряя индивидуальность в скопище таких же, скрывая темное прошлое, таящееся глубоко внутри воды.
Время неумолимо двигалось к свету дня. Бледному, тусклому, как выцветшая гирлянда флажков. С озера прилетел порыв ветра, щедро насыпав за шиворот снежной пыли. Кира набросила на голову капюшон жилетки. Поводила пальцами по белому слою на облицовке клумбы перед домом, не замечая, как едва-едва касается и времени…
