Орланд почувствовал какую-то сладкую печаль, которая сдавила сердце и заставила его поежиться. Он не сразу понял, что эта эмоция был не его, но когда понял, то с удивлением посмотрел на Рогана, который всем своим существом обратился в слух и не отрывал взгляда от Лайса. Взгляд омеги был одновременно печальным, но и каким-то по-особенному мягким. Орланд даже вздрогнул, глядя на спокойные черты лица омеги. Постепенно он тоже начал вслушиваться в голос барда и понял, что испытывал омега. Эта была тихая грусть, которая не приносила боли, а заставляла обреченно смириться с происходящим. Свой дом они потеряли задолго до войны, поэтому к нему не было обратного пути, ведь прежнего родного замка с любящим отцом и добросердечным папой просто не существовало. Теперь этот образ жил лишь смазанной картинкой в памяти и от этого становилось горько, ведь, когда некуда возвращаться, шансы на победу тают до тех пор, пока не превращаются в прозрачную дымку и не исчезают со страниц истории. Человеку всегда нужна какая-то опора. Неосязаемая, эфемерная, воображаемая, она даже в самые тяжелые и безвыходные времена дарит человеку самое дорогое и противоречивое чувство на свете – она дарит надежду…
Видимо, Роган почувствовал, что Орланд смотрел него, потому что он в какой-то момент вздрогнул и перевел взгляд на альфу. Орланд смущенно улыбнулся, мысленно извинившись за то, что он оторвал омегу от своих переживаний, но в ответ он не почувствовал никакого разочарования или грусти. Вместо этого он испытал такой прилив тепла, что его просто сердце защемило от нежности. Глаза Рогана сияли, а на губах играла задорная и абсолютно счастливая улыбка, заставившая альфу оторопеть. И на душе почему-то сразу стало так легко и радостно, словно никаких проблем не существовало и что все их трудности были нереальными. В этом мире реальными были лишь улыбка Рогана и звуки чарующей музыки. Орланд даже не сразу обратил внимание на то, что он присоединился к общему неслаженному хору и начал напевать хорошо знакомые по предыдущим походам слова:
Я знаю, ждет меня любимый,
В том доме на родной земле,
Супруг мой нежный, самый милый,
Всю жизнь готов отдать тебе.
А тем временем, темп песни ускорялся и ускорялся, заставив всех петь яростнее, громче и четче. Кто-то хлопал в ладони, кто-то даже умудрился встать и пританцовывать, вдохновившись общим весельем. Альфы вспоминали своих омег, и это придавало им силы. Орланд тоже начал хлопать, подстраиваясь под ритм, а рядом Роган с каким-то ребяческим любопытством следил за ним и внимательно слушал, стараясь уловить именно его голос из десятка других. Отчего-то это порадовало альфу, и в следующие слова он вложил всю душу, как и многие вокруг:
Я кинусь грудью на врага!
Я буду смелым, буду драться!
Я буду сильным для тебя
Что бы живым домой добраться!
Люди у соседних кострищ слушали их и тоже улыбались. Многие подсели поближе и когда начали петь финальный куплет, возле барда все места давно были заняты.
Где безмятежно дышит небо,
Где свет рождается с зарею,
Есть дом, там пахнет теплым хлебом
Есть дом, наполненный любовью.
Когда сидишь в абсолютной темноте без возможности контролировать течение времени, можно легко потерять себя и перестать ощущать окружающую действительность. Состояние неопределенности, когда ты ничего не можешь сделать, заставляет разум полостью концентрироваться на этой непрекращающейся агонии. Нет ни падающих капель, ни мерных шагов охранника, ни даже крошечного окошка с кусочком зарешеченного неба, по которому можно было бы определить, сколько прошло этого самого времени. Вечность, сжатая в минуту, или минута, растянутая в вечность… Боли было недостаточно, чтобы убить авари или чтобы позволить блаженно забыться в безумии, но от нее невозможно было убежать или спрятаться. Арнен знал, как причинять боль так, чтобы к ней невозможно было привыкнуть, но боль не была самой страшной его спутницей.
Всепожирающее одиночество.
Одиночество, шедшее за руку с навязчивым страхом, что о нем забыли.
Что за ним не придут никогда…
