Вскоре он был уже рядом с лежащим душегубом. На камнях рядом с ним виднелись небольшие лужицы крови, само тело не дышало, в воздух не поднимался пар. Скрябин медленно подходил к трупу убийцы: пистолет немножко трясся в его руках, ствол косился влево-вправо, но молодой милиционер все равно шел вперед.
Вот он стоял вплотную к Павлюшину. Пистолет не опускал, но уже потянулся за ремнем, дабы связать портупеей руки душегубу: вдруг очухается еще.
Вдруг Павлюшин резко «ожил», рванул ногами и повалил на рельсы Скрябина, зачем-то приблизившегося вплотную к телу убийцы.
«Сергей!» – прокричал Скрябин, за миг до того, как получил пулю в голову. Кровь залила блестящий на тусклом солнце рельс, а Скрябин так и уставился стеклянными глазами полными ужаса в сторону растекающейся вдали линии рельс.
«Твое мать!» – заорал Летов, да с такой силой, что даже птицы спорхнули с верхушек голых берез, разрывая небо своими крыльями и когтистыми лапами.
Началось. В Летова врезался огромный ящер, разорвав щеку когтем, и бравый милиционер упал на ледяную дорогу, потом ящер опять врезался в него, на этот раз разорвав руку. Вскоре его полностью окружили ящеры, а рядом стоял Леха в крови и звал Летова к себе в Тот мир: «Серега, Серега», пока заветное «Серега, Серега» не произнес и стоящий рядом с Лехой окровавленный Скрябин.
Летов вновь прокричал, мотнул головой, откинув в сторону ящеров, поднялся на ноги и, растолкав плотное кольцо Лех и Скрябиных, поплелся в сторону насыпи. Визуальные галлюцинации ушли прочь, лишь все было абсолютно размытым и нечетким, но звуковые остались: в ушах стоял вой снарядов и свист пуль.
Вот он уже упал на каменную насыпь и пополз наверх. Камни сыпались вниз, словно его жизнь, размытое небо переплеталось с рельсами, а в руки постоянно впивались острые края камней. Ноги скользили, то и дело зацепляясь за ледяную землю, которая открывалась под камнями. Поэтому Летов то сползал вниз, то поднимался, но все равно полз, еще надеясь поймать убийцу.
Вот его рука схватилась за ледяной рельс, а вскоре и все тело заползло на шпалы.
Тем временем Павлюшин поднялся с ног и завыл как волк: рана давала о себе знать. Ненависть и жажда убийства уже просыпалась в нем: та самая щекотка, тот самый зуд в мозгу, зуд убийства вновь начинал заполонять его воспаленное сознание. Как щекочет горло при бронхите от чего начинается кашель, также и щекочет мозг при болезни, а от этого и начинаются убийства руками таких, как Павлюшин.
Павлюшин встал на ноги и огляделся. Он еще никогда не был таким рассеянным: голоса тихо шептали что-то в его голове, и желание было только одно: скорее зарубить кого-то топором. При этом где-то в глубине он чувствовал страх и опаску: было ясно, что вскоре суда приедет куча милиции – выпуск всего магазина пистолета не мог остаться незамеченным. Однако, несмотря на это, весь туман в его голове не давал стать внимательным и осмотреться хорошо. Именно поэтому он и не заметил корчащегося внизу Летова, тело которого скрывали деревья и кустарник.
«Гребаные уроды, как же я вас ненавижу» – пробормотал Павлюшин, разрывая пальто и китель на груди убитого Скрябина. Вскоре он отодрал от его нательной рубахи огромный белый кусок тряпки, забинтовав им свою поцарапанную руку, после чего ударил топором Скрябина, но должного удовольствия уже не получил.
Когда Летов выполз наверх, Павлюшин был ошеломлен: по причине своей животности, своей ненависти, он просто не заметил еще одного мента, ибо вокруг насыпи рос густой кустарник и высокие деревья, да и вообще, все свое внимание он устремил на тех двоих, кто поднимался наверх. Поэтому появление третьего персонажа, хоть и сильно побитого, ошеломило душегуба, который уже почти перевязал свою касательную рану в районе плеча обрывком нательной рубахи Скрябина.
Летов стоял нагнувшись на шпалах и смотрел на стоящего метрах в сорока человека. Грязная черная «Москвичка», окровавленная белая тряпка на плече, лежащий рядом с ним труп Скрябина, с оголенной, уже припорошенной не таявшим снегом грудью, и лежащий рядом с ним пистолет. Ненависть, причем такая же сильная, как у Павлюшина, вспыхнула в груди Летова, и он был готов к нападению на жестокого убийцу.
Павлюшин рванул по шпалам вдаль. Ему было страшно, впервые за последнее время: пистолет у убитого ефрейтора он взять не успел, следственно, единственным его оружием оставался топор. Он, конечно, мог спрыгнуть вниз, но это было самоубийством: еще метров сто по левую сторону насыпи шло заснеженное поле, на котором он был идеальной мишенью. Но дальше начинался густой лес, непосредственно прилегающий к забору стрелочного завода. Следственно, Павлюшин должен был добежать до этого леса, а скрыться там это уже проще простого.
Летов засунул руку в карман и ужаснулся: оказалось, что его «ТТ» остался лежать там, внизу, в месте нападения ящеров. Поэтому единственным оружием «бравого» мента оставался нож, который лежал в кармане пальто, будучи укутанным в дерматиновые ножны.
