Вот тут мы с Чарли и оказались у него на пути. Чарли тогда носил форму патрульного, и они с напарником как раз везли меня в полицейский тир, ибо накануне я вызвался на спор показать им, что из пистолета можно стрелять и дальше двадцати пяти ярдов. Просто повезло – в обычном-то случае я пистолет на улицу не выношу, в Калифорнии от этого больше проблем, чем пользы, а тут взял «джерихо», более-менее подходящий под их спецификации. Так вот, завидев слепо ковыляющего по улице «маньяка», парни повели себя исключительно профессионально – велели мне свалить подальше, что я охотно выполнил, и принялись склонять мужика к сотрудничеству. А он, не разбирая уже, кажется, ничего, открыл по ним огонь. И они начали стрелять в ответ. Напарника Чарли, тучного дядьку по имени Леопольд, маньяк подстрелил почти сразу, угодив ему в плечо и заставив осесть на землю. Чарли же стрелял четко и красиво, прямо по инструкции – стоял хорошо, держал пистолет уверенно, целился правильно и попал тоже. Пуля его клюнула маньяка, сбив его с ног… и вот тут я физически почувствовал, как Чарли сломался. Сам он этого, сдается мне, не понял и до сих пор, но в тот момент, когда его выстрел свалил живого человека, он изменился. Обычно, говорят циничные люди из моего круга общения, первый самый трудный, дальше будет легче. В случае с Чарли вышло наоборот: после первого стало ясно, что следующего не будет никогда. Когда маньяк в своем помраченном состоянии подобрался на ноги и открыл огонь по самому Барнету, тот продолжил стрелять в ответ, вот только глаза у него были плотно зажмурены. Как потом оказалось, сам он этого даже не заметил и написал немало отчетов, с совершенной искренностью игнорируя это мое наблюдение. По его словам, смотрел он во все глаза, видел все, стрелял как мог. Виноватыми были объявлены все, до кого дотянулся его изворотливый с перепугу ум, включая концерн «ЗИГ-Зауэр» и персонально господин Келлерман, автор самого бестолкового по версии Чарли спускового механизма (то, что конкретно на его пистолете спуск был самый классический, двойного действия, а вовсе не келлермановский, Барнет с выдающейся стойкостью игнорировал). Тот трагичный факт, что преступник не был уложен первой же меткой пулей, был вменен в вину слабосильному девятимиллиметровому патрону. А то, что в итоге маньяка пришлось подстрелить мне, прежде чем он прикончил Чарли или Чарли прикончил какого-нибудь случайного зеваку, по молчаливому согласию ряда инстанций было признано фактом несущественным. Меня попросили против официальной версии не выступать, я с великой радостью согласился, а чтобы прервать бесконечный поток излияний Чарли по поводу того, что стать великим стрелком Дикого Запада ему мешает исключительно плохой выбор оружия, я подарил ему смит-вессон сорокового калибра, долго числившийся табельным оружием калифорнийской дорожной полиции. С таким подспорьем Чарли воспрял духом, ни в кого с тех пор не стрелял, но при каждом удобном случае намекает, что готов, пусть только сунутся. Допуск к работе ему вернули через полгода, даже с повышением до сержанта, поскольку искренняя его вера в собственную боеготовность сокрушила даже ледяной мозг психоаналитика. А вот я, как очевидец, до сих пор придерживаюсь собственного мнения.
Так вот, возвращаясь к нашим баранам – я бы предпочел, чтобы в живого человека за баранкой вражеского транспорта целился парень, способный выстрелить, не закрывая глаз. Или уж хотя бы знающий, что все равно не сможет – тогда он, вместо того, чтобы внушать ложные надежды, догадается нырнуть рыбкой на обочину и не подставляться ни под пули, ни под многотонный корпус грузовика.
– Эт-та что за твою мать?! – изумленно ахнули за спиной.
Пришлось оглянуться. Это никакая не мать, это мой неусидчивый Редфилд выбрался из кабины и бегом припустился за мной, сияя красной своей башкой. Надо было оружие ему подобрать – если не пользоваться, то пусть хоть таскает, при случае подаст-принесет. Да и самого живо в строй поставим. Не думаю, что у него возникнут те же проблемы, что у Чарли. Слишком он умиротворен, чтобы быть эмоционально хрупким.
