– Удрали к хвосту поезда, вижу в руках у Клауса топорик,– комментировал Бат.
– Вот чертенок! Вонзил топор в шпалу, собирается перекинутся.
Через минуту маленький серый песик и следующий за ним медвежонок скрылись в густом подлеске.
– Когда все закончится, надеру уши обоим,– пообещал Скиф.
– Разведчики, блин,– усмехнулся Ибатопэ.
Над лесом раздался приближающийся шум множества крыльев.
– Так вот чего ждали нападающие,– присвистнул демон.
На деревья, росшие вдоль железнодорожной полосы, плавно опускались невиданные птицы. Кочегар, описывая птиц Сирину, немного ошибся. У этих существ не только голова, но и Часть торса принадлежала молодым девушкам, цвет их оперения совпадал с цветом волос юных прелестниц. Скиф, однако, отметил сильные лапы с острыми когтями, явно принадлежащие хищникам, а также длинные отточенные когти на руках их человеческой составляющей. Бат поднялся, размахивая над головой своей белой футболкой.
– Прекрасные госпожи, я так безумно рад видеть вас, что даже почти не сержусь за вынужденную остановку. Не могли бы вы объяснить нам причину всех этих действий, кроме того, ваши воины ранили нашего кочегара, а это уже форменное безобразие!
– Безобразие?– произнесла одна из птиц. Она грациозно взмахнула крыльями и спланировала вниз, приземлившись на опушке леса напротив Ибатопэ. У нее был чарующий низкий голос, а в ее роскошной гриве пепельные локоны чередовались с аметистовыми.
– Твой кочегар недолго будет страдать от полученных ран, чтобы он долго не мучился, мы съедим его в первую очередь,– сказала птица и приглушенно засмеялась. Несмотря на пугающий смысл, ее голос и смех завораживали. Оберег, подаренный демоном, Антон благополучно оставил в вагоне. Какое преступное легкомыслие! А ведь его следовало носить не снимая. Скиф вскинул пистоль, и тут птица запела. Ее соплеменницы, поднявшись в воздух, подхватили колдовскую песню. Пистоль выпал из ослабевших рук Скифа, разум покинул его. Он, как, впрочем, и все остальные путники превратился в безвольную марионетку .
Рич и медвежонок, притаившиеся в перелеске, наблюдали за разворачивающимися на их глазах событиями. Но они ничем не могли помочь своим друзьям. На стороне нападавших было явное численное преимущество.
– Мы обязательно что-нибудь придумаем, Клаус! – остановил Рич, рвущегося в бой медведя,– сейчас мы должны разведать, где расположился противник. Какими силами они располагают, и куда собираются увести наших друзей.
Бобратры, а это они, устроившись в кронах сосен, обстреливали из арбалетов пассажиров поезда, спустились на землю, ловко цепляясь когтями за кору деревьев. Они выстроились шеренгой и двинулись за людьми, околдованными пением птиц Сирину. Рич и Клаус крались за ними следом, пока те не вышли на берег лесного озера, такого огромного, что противоположная его Часть еле угадывалась вдали. Людей загрузили на плоты. Бобратры, подхватив привязанные к плотам тросы, быстро поплыли к острову, работая хвостами как турбиной и поднимая белые буруны волн. Медвежонок в бессильной ярости зарычал им вслед. Рич продолжал напряженно думать. Отвлекшись на свои эмоции, они не сразу обратили внимание на красного коршуна, который парил высоко в небе. Коршун начал снижаться, описывая в воздухе широкие круги. Клаус, наконец, заметив пернатого, угрожающе вздыбил шерсть. Медвежонок злобно оскалился и, поднявшись на задние лапы, застыл, приготовившись к бою. Но Рич узнал в хищной птице Сэмуэля Инколу. Той топнул маленькой лапкой, призывая медвежонка сохранять спокойствие. Коршун, ударившись о землю, обернулся человеком. На этот раз Инкола был одет в охотничий костюм из мягкой замши, а на его голове красовалась тирольская шляпа. Надо ли говорить, что вся его одежда была выдержана в красно-коричневой гамме.
– Птицы Сирину атаковали поезд?– произнес Инкола с вопросительной интонацией.
– Зачем спрашивать очевидное?– дерзко ответил Клаус. Перевертыш испытывал, разъедающее душу, чувство вины совершенно, по правде говоря, необоснованное. Из-за этого он злился и готов был сорваться на кого угодно.
Говорить было не о чем. Бобратры перевезли пленников и скрылись за стенами рукотворного острова. Все трое не сговариваясь, стали пробираться к самому берегу, чтобы оценить перспективу и принять какое-либо решение. Деревья подступали здесь к самой воде, любуясь отражением своего золотого и багряного наряда в оливково-серой глади озера. Торжественно застыли величественные сосны, мрачная зелень ветвистых елей, только подчеркивала солнечную желтизну нежных листьев берез.
– Что за серый комок пуха качается вон там на мелкой волне?– заинтересовался остроглазый человек-коршун.
