По словам патера Родригеса, перед смертью правитель Японии буквально бредил идеей собственного обожествления. «Этот тиран, — писал Родригес, — жизнь которого была наполнена многими неблаговидными деяниями, решил перед смертью обратить себя в бога… Он… мыслил себя богом и требовал, чтобы после его смерти люди поклонялись ему как божеству»[635]. Хидэёси пожелал стать новым «богом войны» (по-японски «Син Хатиман»), Но в этом случае, следуя японским обычаям, покойника нельзя было сжигать, и поэтому он распорядился, чтобы его останки поместили в специальный, богато украшенный саркофаг, установленный во дворце Фусими для всеобщего поклонения. В этом, пишет Родригес, Хидэёси обнаружил большое сходство со своим предшественником Ода Нобунага, который тоже требовал, чтобы ему поклонялись как божеству. Эти свои последние распоряжения Хидэёси, отмечает патер, давал, чувствуя, что болезнь прогрессирует и приближается конец.
Вторая мысль, на которой акцентирует внимание португальский миссионер, сводилась к тому, как после смерти Хидэёси сохранить реальную политическую власть в стране в руках его сына Хидэёри, которому он формально ее передал. Как отмечает Родригес, Хидэёси сказал сыну необходимые напутственные слова, а затем как бы передал его на дальнейшее попечение Токугава Иэясу и при этом, обращаясь к Хидэёри, заявил, что отныне Токугава становится его отцом.
Можно легко понять, почему этот вопрос так тревожил мятежную душу Хидэёси и почему его выбор пал именно на Токугава Иэясу. Хидэёси прекрасно знал и из истории других феодальных домов, и по своему собственному опыту, какой ожесточенный характер принимала борьба за власть всякий раз, когда уходил из жизни глава правящего феодального клана.
В тот жестокий век, когда все воевали против всех, дети убивали своих отцов, а родные братья сражались, находясь в разных враждующих лагерях, трудно было рассчитывать на то, что власть, а тем более власть государственная может быть передана по наследству и что процесс ее передачи пройдет легко и безболезненно. Хидэёси сам в свое время отстранил всех наследников Ода Нобунага,[636] даже тех, кто лишь потенциально мог претендовать на власть, и стал единолично править страной. Тогда в этом ему помогли не только реальная сила и мудрость, но и случай. Однако где гарантии, что не повторится то же самое с наследником Хидэёси и не обойдутся с ним так же грубо, жестоко и бесцеремонно, как в свое время он, Хидэёси, обошелся с наследниками Ода Нобунага?
Разумеется, таких гарантий никто дать не мог, да и обещания, которые брали на себя ближайшие соратники Хидэёси, делались больше для того, чтобы успокоить умирающего диктатора, чем действительно следовать им. И все-таки Хидэёси надеялся, что с его прямым наследником этого не произойдет и что «завещание Тайко», так же неукоснительно будет выполняться, как и во времена его владычества, когда любое его распоряжение воспринималось как закон для всех и не подлежало никакому обсуждению, а тем более возражению.
Единственное, пожалуй, в чем Хидэёси нисколько не сомневался, так это в том, что главной фигурой, от которой будет зависеть, удастся ли сохранить политическую власть за его наследником и обеспечить благополучие всей его семьи, но и какой оборот примут события в стране после его смерти, несомненно, оставался Токугава Иэясу.
Отношения между ними всегда были не очень дружественными. После неожиданной и трагической гибели Ода Нобунага, который с большой симпатией и даже нежностью относился к Иэясу, некоторые военные деятели из ближайшего окружения Нобунага считали его одним из наиболее вероятных претендентов на верховную власть. Однако сам Иэясу рассудил более трезво, полагая, что его время еще не наступило. Тогда он удалился в свои восточные владения и занял выжидательную позицию, пристально наблюдая за тем, как разворачивалась ожесточенная борьба за власть между Тоётоми Хидэёси и ближайшим соратником Ода Нобунага — Сибата Кацуиэ.
