Первым на авансцену борьбы, как и следовало ожидать, смело и решительно выступил Токугава Иэясу, поведение и действия которого сразу насторожили остальных членов совета пятерки и многих крупных феодалов, справедливо усмотревших в них если еще не прямую попытку захватить власть, то по меньшей мере явное стремление укрепить свое влияние и тем самым продвинуться к заветной цели. Без всякой консультации со своими коллегами и не испрашивая их согласия, Токугава Иэясу заключил ряд политических браков, породнившись через детей со многими влиятельными феодалами, что должно было сколотить новую широкую феодальную коалицию, способную укрепить его и без того сильные позиции и в конечном счете привести его к власти.
Так и случилось. Вскоре сформировались две мощные противоборствующие феодальные группировки, состоявшие, как это не раз бывало в прошлом, из «западных» и «восточных» феодалов. Победа оказалась на стороне «восточных» феодалов, и их лидер Токугава Иэясу стал единственным и самовластным правителем страны. Он беспощадно расправился со всеми, кто стоял на его пути к власти, физически уничтожил всех, кто хоть как-то был связан с домом Хидэёси, не говоря уже о членах семьи умершего правителя и самом наследнике. Как в свое время, замечает японский историк Харада Томохико, Тоётоми Хидэёси пошел войной на сына Ода Нобунага, Нобутака, и принудил его к самоубийству, так и теперь Токугава Иэясу, напав на замок в Осака, где укрывалась семья Хидэёси, заставил его сына Хидэёри совершить харакири[642].
То, что не удалось осуществить Ода Нобунага и Тоётоми Хидэёси, которые не смогли обеспечить преемственность своей власти и сделать ее наследственной, осуществил Токугава Иэясу, который не только провозгласил себя в 1603 году сёгуном, считая себя законным наследником японского сёгуната, но и ввел жесточайшую систему управления японским обществом, которая на протяжении более 250 лет обеспечивала безраздельное господство феодального дома Токугава.
Широкое хождение в Японии имеет притча, которую обычно рассказывают в тех случаях, когда хотят сравнить личные качества и сопоставить характеры трех исторических деятелей — Ода Нобунага, Тоётоми Хидэёси и Токугава Иэясу, которые во второй половине XVI столетия находились в самой гуще важнейших событий, разворачивавшихся с калейдоскопической быстротой и вызвавших крупные перемены в политической и социально-экономической жизни этой страны. Как стал бы вести себя каждый из этих деятелей, если бы, скажем, соловей потерял голос и совсем перестал петь? Ода Нобунага, повествует притча, приказал бы немедленно убить соловья. Токугава Иэясу долго и терпеливо ожидал бы, пока птица сама запоет. Ну а Хидэёси попытался бы заставить соловья запеть[643].
Этот нравоучительный рассказ передает особенности и отличительные черты характера этих людей, что, возможно, наложило свой отпечаток и на их военную и государственную деятельность.
Отношения, складывавшиеся между этими тремя историческими личностями, во многом не только определяли военно-политическую обстановку в стране в тот период, но и в значительной мере повлияли на последующее развитие Японии. Вклад каждого из них в строительство новой Японии иногда определяют таким образным изречением: Нобунага замесил тесто, Хидэёси испек из него пирог, а Иэясу съел этот пирог. Ту же мысль некоторые излагают следующими словами: Нобунага добывал на каменоломнях камни для строительства здания новой Японии, Хидэёси грубо обтесывал их, а Иэясу закладывал из этих камней фундамент[644].
При оценке характера исторической эпохи, в которой жили и действовали данные личности, иногда высказывается даже такое весьма крайнее суждение: чтобы знать историю своей страны, современному японцу, оказывается, совершенно необязательно проникать слишком далеко в глубь веков, а достаточно ограничиться рассматриваемой эпохой, ибо все то, что происходило в этой стране до этого, никакого отношения к отечественной истории не имеет. Отсюда следует вести и отсчет национальной истории. Причем говорится это так, словно речь идет о событиях, которые до этого разворачивались будто бы не на японской территории, а в каком-то другом государстве[645]. Нет необходимости доказывать всю тенденциозность и претенциозность такой точки зрения.
При всем том, если уж речь зашла об истоках современного японского государства, а точнее говоря, о формировании предпосылок создания такого государства, то в значительной мере они закладывались именно в то время. В этом смысле XVI век в истории Японии занимает особое место. Он был и бурным и решающим, став своего рода водоразделом, четко отграничив новое время от средневековья.
