Отъехав от пограничного поста на такое расстояние, чтобы их нельзя было ни увидеть, ни услышать, всадники остановились. Дакота пришлось осадить Буланого, резко натянув удила, потому что конь так и рвался на свободу, норовя унестись на юго-запад, в свои любимые прерии. В воздухе, быстро взблескивая и тотчас же снова угасая, порхали изящные снежинки. Меж облаков мерцали звезды, такие же далекие, как и тысячи, миллионы лет тому назад. Полная луна, властительница ночи, медленно всплыла на небосвод. Торжественно начала она странствие сквозь тьму, озарив ее своим угрожающим красным сиянием. Вокруг простиралась опустевшая земля. Ее сыновья, индейцы дакота, были изгнаны, и пока ни один из ее новоявленных хозяев не изъявил желания поселиться в этих неплодородных, скудных, глухих краях. Наконец Токей Ито окинул взглядом голые песчаные холмы, поросшие низенькой травой гребни окрестных возвышенностей и долины. На берегу реки клонились под слабым ветром – дыханием ночи – редкие ивы.
В последний раз вождь видел свою великую родину. На следующее утро был назначен его отъезд в резервацию.
Он разомкнул уста, и тихо и глухо полилась над широко раскинувшейся степью его скорбная песнь. Ей вторило заунывное завывание ветра.
Долго оглашал прерию одинокий плач дакота, снова и снова прерываемый кашлем, и бесприютному делавару, утратившему родину, слышалась в песне дакота собственная тоска, собственная печаль.
Казалось, песня индейца пробудила ото сна всю окрестную прерию. На вершине одного освещенного луной холма появилась чья-то тень. Это был волк, крупнее и темнее всех остальных волков. Тощий зверь с разверстой пастью и горящими глазами предстал индейцам точно призрак, способный взвиться в воздух и лететь над землей. Однако он не вознесся вверх, а продолжал медленно, шаг за шагом, приближаться к индейцам, словно околдованный глухим, манящим плачем, несущим ветру и волкам скорбную весть о деяниях дакота и их судьбе.
Вождь узнал волка, но не тронулся с места. Он все пел и пел, и его тихий голос неудержимо влек зверя, подобно могущественному волшебству. Все еще рыча, оскалив зубы, Черный подкрался совсем близко. Наконец его лапы ступили на траву рядом с его хозяином, он уже не рычал, а скулил, и улегся у ног Токей Ито.
Вождь безмолвствовал, и зверь коротко залаял. Чутким носом он непрерывно втягивал воздух, улавливая малейшее изменение запахов.
– Охитика!
Пес прыгнул дакота на грудь, и тому пришлось с силой упереться в землю, чтобы Охитика его не опрокинул. Пес громко взвыл. Буланый тоже узнал черного волкодава. Он засопел и принялся щипать редкую траву.
– Он снова ест, – промолвил делавар.
Индейцы не скоро поскакали назад в форт. Они задержались за палисадом в загоне с лошадьми. Часовой не окликал их.
Делавар вернул дакота обоюдоострый кинжал с резной рукоятью. «Вот, возьми, – произнес он. – Это единственное оружие, которое тебе позволено иметь при себе. Я вытащил его из багажа полковника Джекмана, когда тот уезжал из форта. Наверное, он заметил пропажу только в гарнизоне и уже не стал выяснять, куда этот кинжал делся».
Дакота вложил свой верный кинжал в ножны.
На следующее утро, еще до того, как проснулся гарнизон форта, оба индейца, стоя на берегу реки, раздевались, чтобы искупаться. К ним подошел один из часовых, охранявших лошадей в загоне. Это был пожилой человек с густой окладистой бородой.
– Не стоит, – сказал он бывшему узнику. – Вода-то в реке ледяная, тут и простудиться недолго. Только-только на свободу вышел, а уже и жить надоело? Лучше приходи вон туда, в блокгауз. Я тебе принесу теплой воды. Мойся себе на здоровье, никто там тебе и слова не скажет.
Вождь не отвечал и, не обращая внимания на предостережение, прыгнул в воду и поплыл.
– Видано ли где такое безрассудство! – С сожалением покачал головой бородач. – У этих дикарей ну ни малой толики ума нет!
– Дакота не знают иного купанья, – объяснил Тобиас солдату. – Хотя у них есть парные, под конец они все равно плавают в реке.
– Вот именно, «под конец»! – И с этими словами добрый солдат вернулся к лошадям.
Тобиас вслед за дакота прыгнул в мелководную реку. Потом оба они обтерлись на берегу песком. Тело дакота сотрясала лихорадка, сердце стучало как бешеное, но когда он счистил с себя всю грязь, там, где она въелась особенно глубоко, даже вместе с кожей, то почувствовал себя человеком, которому удалось избежать пытки. Делавар дал дакота индейские леггины, мокасины и полосу ткани на пояс. Молодой вождь принял все эти дары. Однако он не отказался от своего пояса-вампума и запятнанной кровью праздничной крутки и снова надел их.
Поскольку индейцы остались наедине, дакота спросил на своем родном языке:
– Как мое имя могли узнать в Вашингтоне?
– За тебя вступился художник Моррис, которого вы, дакота, называете Далеко Летающей Птицей, Священным Жезлом. Он всегда был другом дакота и хотел спасти по крайней мере тебя, даже если не в силах был сделать ничего больше для вашего народа.
– Что стало с Кейт Смит?
