Когда Роуч с фельдшером снова закрыли люк, узник пошевелился. Он сдвинулся с того места, откуда мог заглянуть через окно во двор, и отступил к стене. Цепь его зазвенела. Он ни за что не хотел ложиться на грязный пол и прислонился к стене, чтобы ночью спать стоя, как научился делать, сталкиваясь с опасностями в прерии. Но теперь это давалось ему труднее, чем прежде. Силы его иссякали.
За стенами форта вздыхал и завывал ветер. Во тьме парили мерцающие снежинки. Несколько заблудившихся снежинок медленно, нерешительно заплыли через окно в подвал. Узник следил за ними взглядом, пока они не растаяли на полу.
Хотя пленник и был сильно истощен, он не смог заснуть. Привалившись исхудалой спиной к стене, он в полузабытьи предавался своим смутным мыслям и горячечным фантазиям. Он вспоминал свой вигвам, свою мать и сестру. Ему виделся его мустанг и широко раскинувшаяся прерия. Он думал о своих соратниках, но более не чаял с ними свидеться. До узника дошла весть, что его народ потерпел поражение, что он изгнан со своей родины и что порабощен совершенно; все это в подробностях злорадно живописал ему тюремщик. Он слышал, что сам он болен и что жить ему остается всего несколько дней. Уже давно перестав есть, потому что желудок его, сдавленный тяжелой цепью, был не в силах более принимать пищу, и отказываясь проронить хоть слово о том, что его мучает жажда, и попросить воды, пленник и сам верил, что дни его сочтены и что он не просто со спокойным равнодушием принимает муки, которым подвергают его враги, но преисполнился совершенного безучастия. Однако, когда в подвал к нему спустились Роуч с фельдшером, узник осознал, что в душе его еще живо что-то, о чем он и не подозревал. Он не испытывал ненависти к самому бородатому фельдшеру. Но едва тот дотронулся до него по приказу капитана, как узником овладело неистовое, безумное желание прикончить Энтони Роуча. Индеец был еще не настолько сломлен, чтобы слышать голос и выносить присутствие капитана Роуча, не ощутив приступа всепоглощающей ярости.
Когда время уже приближалось к полуночи, узник стал замечать что-то необычное: его тюремщики отошли от заведенного порядка. Роуч очень рано улегся спать, как заключил дакота, расслышав шаги и скрип межкомнатной двери; этот шум был ему хорошо знаком. Капитан храпел, и узник с трудом подавлял приступы кашля, различив какие-то непривычные звуки и желая прислушаться. Часовой, который обычно ночью заступал на пост в комендатуре, только что снова вышел из дома. В тишине до индейца донеслись его удаляющиеся шаги и стук запираемого замка. Время шло, но часовой не возвращался.
В душе пленника проснулись те же подозрения, что, в сущности, не оставляли его день и ночь. Он думал, что Роуч приказал его убить. Втайне он постоянно ожидал прихода убийцы. Почему сейчас ушел часовой? Уж не замышляется ли что-то, о чем коменданту «забыли» доложить по службе и о чем он узнает только «задним числом»?
Вероятно, уже наступила полночь. Роуч по-прежнему храпел.
Дверь в комендатуру снова открылась. Кто-то вошел в комнату и затворил ее за собой. Раздались шаги. Но это был не часовой. Осторожно, едва ступая, кто-то ощупью пробирался по комнате. Заскрипела кровать. Шаги тотчас замерли, словно этот кто-то боялся себя выдать.
Дакота повернул голову. Из-за головных болей, терзавших его вот уже несколько месяцев, он не мог воспринимать мир с прежней остротой, однако усилием воли заставил свой слух и свой мозг в нужный миг подчиниться. Он принялся напряженно вслушиваться и расслышал следующий робкий шаг.
Пленник тотчас понял, что ошибался, и немедля приободрился. Тому, кто явился бы убить его по приказу капитана, не нужно было бы проявлять подобную осторожность. Все надежды, которые столь долго и ценой столь мучительных усилий подавлял узник, не позволяя себе поверить в хотя бы призрачный шанс на спасение, ожили вновь, совершенно овладев его душой.
Кто пришел в комендатуру? Что он задумал? Неужели он поднимет крышку люка?
Люк, закрывавший отверстие в потолке, которое вело в подвал, попытались откинуть. Крышка приподнялась было, потом опять упала, словно ее не под силу было удержать слабым рукам, и вновь сдвинулась с места. Наконец люк откинули. Узник был прикован на некотором расстоянии от отверстия в потолке и не мог разглядеть, что именно происходит наверху. Однако он расслышал, как передвигают приставную лестницу, а потом увидел, как ее медленно опускают вниз. Со ступеньки на ступеньку стали перешагивать маленькие ножки в высоких сапогах для верховой езды.
Тьму слегка рассеял слабый лунный свет. Дакота увидел девушку. Она спустилась на пол, огляделась и направилась к узнику.
– Токей Ито, ты знаешь, кто я, – просто сказала она. – Я Кейт, дочь Сэмюэля Смита. Мой отец умер. Я тоже скоро уеду. Тобиас просил меня кое-что передать тебе.
– Что же? – почти беззвучно, одними губами, прошептал индеец.
