Рука Вика судорожно сжимает кухонную столешницу, и я замечаю, как побелели костяшки его пальцев. Кожа на них уже неоднократно трескалась и заживала. Эти руки часто являются мне в ночных кошмарах, ведь раньше все, что ему нужно было сделать – это поднять их, пусть даже на чуть-чуть, и я бы немедленно подчинилась любому его приказу. Я бы в страхе отпрянула, словно робкий мышонок, которым меня часто называет Грэйсин. На протяжении последних лет страх был моим постоянным, хоть и нежеланным спутником. Но сегодня, даже когда его руки угрожающе сжимаются, я не чувствую страха. Мои эмоции словно обернули в вату и положили в стеклянную витрину. Если бы я была честна с собой, то должна была бы признать, что это было ожидаемо уже давно. Эмоциональное и физическое насилие со стороны Вика было слишком сильным, а ощущение изоляции и одиночества – слишком глубоким. Один человек может вынести не так много подобных эмоций, и сегодняшнее утро стало последней каплей.
Сейчас это происходит не из-за Грэйсина, а является симптомом более серьезной проблемы. Возможно, я сама спровоцировала это противостояние, чтобы положить конец ужасу, в который превратилась моя жизнь.
Грэйсин – моя погибель, но, чтобы найти выход, мне пришлось достичь самого дна.
Внезапно я замечаю, как в желтом свете кухонного светильника над моей головой блестит нож. Я поднимаю взгляд на Вика, который наблюдает за мной своими змеиными глазами-бусинками и понимаю, что мы оба знаем, что сейчас произойдет.
Мой следующий день начинается, как обычно: я просыпаюсь и принимаю душ, уделяя особое внимание своему внешнему виду. Даже использую сахарный скраб, который мне подарила одна из медсестер на прошлое Рождество. Завернувшись в одно из больших и роскошных полотенец Вика, я наношу на тело лосьон с ароматом лаванды и накладываю макияж более плотным слоем, чем обычно, чтобы скрыть тени под глазами и впалые щеки.
Я переодеваюсь в медицинскую форму, навожу порядок на кухне и выбросив остатки ужина, готовлю себе смузи на завтрак. Следуя своей утренней рутине, я по привычке беру с крыльца газету и кладу ее на кухонный стол, не задумываясь о том, зачем это делаю. А после хватаю ключи с сумочкой и сажусь в машину.
Вероятно, моя привычка не думать стала способом справляться со всеми проблемами. Однако сейчас ситуация настолько ухудшилась, что я понимаю: чтобы справиться с трудностями, мне нужно взглянуть в лицо тем ужасным решениям, которые я приняла в последнее время. Однако я пока к этому не готова. Поэтому еду на работу и буду стараться вести себя как обычно.
Я пытаюсь убедить себя, что мой брак не был просто формальностью. Что я не разрушила свою жизнь, когда вышла замуж за первого мужчину, с которым я смогла почувствовать себя особенной. И что я не осталась в этом браке исключительно из-за отсутствия альтернатив. На этом мои мысли обрываются, потому что я чуть было не вспоминаю имя человека, который, вероятно, подвел меня даже больше, чем мой неудачник-муж.
Эрни, кажется, не обращает внимания на мое настроение и, как обычно, смотрит на мою грудь, когда я протягиваю ему удостоверение. Он просто мелкая сошка, о которой не стоит беспокоиться. Я даже позволяю себе слегка безумную улыбку в его адрес, от чего он на мгновение замирает. Затем я просто забираю документ и проезжаю через ворота.
На парковке моя машина немного скользит по серой слякоти, и я задеваю бампером сугроб. Не придав этому значения, я продолжаю попытки выехать и, в конечном итоге, мне удается припарковаться. Правда немного заехав задней частью автомобиля на соседнее парковочное место.
Я без происшествий добираюсь до лазарета, где планирую провести следующие восемь часов, полностью посвятив себя бумажной работе и заботе о пациентах. Кроме одного, которому после драки дали выходной, чтобы он отдохнул и пришел в себя.
Один из множества безликих и безымянных пациентов сейчас сидит на больничной койке и старается не морщиться, пока я безуспешно пытаюсь найти вену на его руке, чтобы взять анализ крови. Обычно это дается мне легко, но сегодня мои пальцы словно отказываются мне повиноваться.
– Мне очень жаль, – повторяю я снова и снова. – Давайте попробуем другую руку.
Он что-то недовольно бормочет, когда я подхожу к кровати с другой стороны. Возможно, опасаясь, что мне придется повторить процедуру еще раз пять. Но я стараюсь сохранять приветливое выражение лица и делать вид, что полностью поглощена своей работой.
После двух неудачных попыток у меня наконец получается. Заключенный с облегчением выдыхает, когда я беру у него кровь, записываю данные и говорю, что он может идти. Он бросает на меня гневный взгляд и бормочет, что подаст на тюрьму в суд, и когда он уходит, я возвращаюсь к работе.
