Спустя минуту мне кажется, что краем глаза я замечаю размытое очертание синего комбинезона другого заключенного. Хотя я весь день старалась не думать о Грэйсине и о том ужасном поступке, который совершила, мне не удается избавиться от этих мыслей. Чем больше я стараюсь не думать о нем, тем чаще он возникает в моем сознании. Это похоже на зуд в том месте, до которого я не могу дотянуться, но там ужасно нестерпимо чешется.
Я ерзаю на стуле, пытаясь сосредоточиться на бумажной работе, но это бесполезно. Два часа просто кружатся у меня перед глазами, не давая покоя. Я перечитываю одну и ту же строчку по десять раз, но так и не могу понять ее смысл.
Когда другая дежурная медсестра неодобрительно смотрит на меня из-за моих постоянных вздохов, я чувствую себя виноватой. Обычно я тот самый ответственный сотрудник, который не создает проблем коллегам. Я прихожу на работу, выполняю свои обязанности и ухожу домой, как девочка-отличница. Вик хорошо меня обучил.
Во мне бушуют гнев и разочарование, но расправив плечи, я иду к своему шкафчику, чтобы взять обед. При мысли о Вике мне хочется кого-нибудь разорвать на части. Чтобы охладить разгоряченный лоб, мне приходится прислониться к шкафчику.
– Сестра Эмерсон, – неожиданно раздается голос за моей спиной, и я ударяюсь головой о металлический шкаф.
Я прижимаю руку к ушибленному месту и, обернувшись, с недовольством смотрю на офицера, а тот виновато улыбается.
– Прошу прощения за беспокойство, – говорит он. – Мне показалось, что вы слышали, как я вас звал.
– Не переживайте, у меня крепкая голова, – отвечаю я, слегка встряхивая ею. – Чем я могу вам помочь?
Он неторопливо подходит, рассматривая меня с долей любопытства, и протягивает папку.
– У меня есть для вас документы, касающиеся заключенного, с которым вы работали вчера. Но, как вы понимаете, это конфиденциальная информация.
– Документы? – переспрашиваю я, ощущая, как ускоряется биение моего сердца.
Он кивком указывает на папку, которую я, не осознавая, взяла из его рук, и направляется к выходу.
– Вот эти. Берегите себя.
Я догадываюсь, что увижу в этой папке, еще до того, как открываю ее. Возможно, офицер сообщит Вику о том, что он передал мне, но, скорее всего, Грэйсин заплатил ему за молчание.
Сначала я хочу выбросить папку в мусорное ведро, но не могу заставить себя это сделать. А когда смотрю на рисунок, в моих ушах звенит. Он изобразил меня такой, какой я, должно быть, выглядела в тот момент, когда он довел меня до сильнейшего оргазма.
На рисунке мои веки слегка опущены, а губы кажутся мягкими и чуть припухшими. Впервые он изобразил на рисунке и себя – точнее, только руку, которая лежит на моей шее, и большой палец, касающийся подбородка. Для кого-то другого это могло бы показаться незначительным, но только не для меня. Он подписал рисунок своим полным именем, а под ним – три слова: «Иди ко мне».
Сейчас у меня перерыв, но мне совсем не хочется есть. Последнее, о чем я думаю, – это о еде. С каждым шагом нетерпение, раздражение и ярость, которые весь день кипели внутри меня, словно гейзер, вырываются наружу. Я сжимаю папку в руке, словно щит, и не понимаю, хочу ли запустить ею в него, как только увижу. Но темная часть меня, о которой я даже не подозревала, наслаждается его смелостью и вниманием. Я понимаю, что все это время тешила себя мыслью, что такой могущественный и опасный мужчина, как Грэйсин, хочет именно меня. Возможно я его единственный вариант, но это неважно, когда он дарит мне все свое внимание. Я понимаю, что это опасный путь, и он может привести к серьезным последствиям, но не могу заставить себя остановиться.
Когда полицейские, охраняющие вход в корпус, не проявляют ко мне никакого интереса, я понимаю, что Грэйсин смог подкупить и их. Единственный признак того, что они вообще замечают мое присутствие, – это громкий скрип открывающейся двери, сопровождаемый криками.
У входа в тюремный блок меня охватывает леденящий душу страх, словно я вот-вот ступлю на путь, который изменит мою жизнь. Меня переполняет неуверенность, но я все же захожу внутрь, ведомая необъяснимой силой, она заставляет меня принимать столько поспешных решений. Мои темные стороны находят утешение во тьме внутри этого человека. Кажется, мне нравится обнаруживать нечто, что вызывает у меня ассоциации с собой же, и уничтожать это.
Я направляюсь к камере Грэйсина, не обращая внимания на соседние и других заключенных. Я слышу, как они свистят и стучат по решеткам, но это не вызывает у меня тревоги.
На решетках его камеры старая потрескавшаяся краска. Когда я берусь за металл обеими руками, на ладонях остаются серые хлопья.
– Зачем ты меня сюда позвал? – спрашиваю я. – У нас же был уговор.
Мои слова должны означать «нет», но мой голос звучит иначе. С неуверенностью, свойственной юной девственнице, которая желает приятных ощущений, но боится идти до конца.
Когда Грэйсин садится, его пресс напрягается, и я не могу отвести от него взгляд. Я понимаю, что заслуживаю гореть в аду за эти долгие секунды, которые провожу, любуясь его обнаженным животом.
