– О, мой дорогой доктор, как много людей за эти годы хотели присосаться к деньгам, что умудрялся получать для инвалидов Егор, – многозначительно покачала головой Кира. – И как только становилось понятно, что присосаться не удастся, – начинались жалобы и кляузы в прокуратуру, пасквили в газетах и в интернете. Стоит сказать спасибо моим коллегам – с их помощью я останавливала этот фонтан грязи. Но сил ушло очень много…
Максим встал, открыл окно, вдохнул прохладный ночной воздух.
– Спасибо, – откликнулась на это действие Кира. – А то как-то душновато…
– Так и что дальше? – повернулся к ней Добровольский. – Да, я спросил твоего мужа про Мойдодыра. И, наверное, понимаю, о чём ты сейчас…
– О том, что я молодая здоровая женщина и я хочу жить! Жить, а не просто обеспечивать жизнь другого человека! Пусть и хорошего, пусть – чего уж теперь скрывать! – когда-то любимого. За восемь лет я перестала быть сама собой, только на службе сохраняя хоть какую-то индивидуальность. А дома: «Кира, сделай это!», «Кира, иди сюда!», «Кира, пора обедать!», «Кира, выведи мочу, Кира, смени дерьмоприёмник, Кира, пора делать массаж, отдай кресло на профилактику, отвези меня на анализы, брось этот конверт в ящик, Кира, у нас сломался интернет, у меня застряло колесо, где мой костюм для онлайн-встреч?!»
К концу этой бесконечной фразы она уже почти кричала. Потом дала себе отдышаться и добавила:
– Нет, он, конечно, мне благодарен. «Спасибо», «солнышко», поцелуи, погладит по руке, ну и там всякое… Но как-то сложно с романтикой, когда у человека колостома. Даже если за ней хороший уход.
– В его случае убрать колостому невозможно, – признался Максим, отгоняя от себя мысли о том, что же такое это «всякое». – Спинальная травма…
– А то я не в курсе? – сверкнула глазами Кира. – Просто где-то у меня был установлен предел. Знаешь, как в кино? «Режь синий провод, осталось мало времени!» Я устала. Совсем. От Егора и от того, что у меня не было своей жизни. И я этот провод разрезала. Можешь меня упрекать в этом, можешь презирать – но ты сначала попробуй, как я. Восемь лет. Да чего сразу восемь, хотя бы год. Один год. И потом померяемся.
Добровольский не знал, что сказать в ответ, потому что она была права! – подобные вещи нельзя осуждать, не испытав их на своей шкуре. Молодая женщина в течение восьми лет была сиделкой у собственного мужа, который в это время постепенно превращался в автомат по борьбе за справедливость.
– После тех операций, что Егор перенёс сразу после аварии, он был в больницах ещё несколько раз на реабилитации. Его пытались учить ходить, делали какие-то процедуры – безрезультатно. Спинной мозг не хотел восстанавливаться, а Егор цеплялся за жизнь и никак не хотел умирать от осложнений. Его не брала ни пневмония, ни спаечная болезнь, ни урологическая инфекция. Этот ожог, что случился с ним… Нет, всё было действительно случайно, я не собиралась обварить его насмерть. Но попав сюда, я вдруг окончательно поняла – люди смертны. В твоём отделении это чувствуется особенно сильно. Ещё вчера ты с кем-то разговаривал – а сегодня его, завёрнутого в простыню, выкатывают из реанимации на носилках. Именно здесь я впервые подумала – как было бы здорово, если я смогу уйти отсюда одна. В прямом смысле слова – уйти домой без Егора. А он будет лежать в вашем морге в белой простыне.
– Кира…
Кира посмотрела на стоящего у подоконника Максима и попросила:
– Ты бы присел рядом. Если можешь, конечно. А то я себя словно на допросе чувствую. Хотелось бы хоть немного тепла от тебя. – Добровольский опустился на край дивана. Кира улыбнулась и сказала: – Пусть так. И на том спасибо. Страшные вещи я рассказываю?
Добровольский пожал плечами.
– Неожиданные. Непонятные. Странные, – перечислил он свои ощущения от их разговора.
– Может, и так, – пододвинула к нему свою ногу Кира. – Просто сначала я об этом подумала, а через день уже лежала на диване в крепких объятиях Максима Добровольского, потому что он отбил у меня вообще всякое желание о чём-либо думать, кроме него самого. Это как удар молнии был. Как подобное у вас называется? Электротравма третьей степени? С потерей сознания?
Максим кивнул.
– Ну вот. Током меня ударило. Ты ударил. Я вдруг вспомнила, как это – быть женщиной. Нравиться. Любить. Прикасаться к мужчине и позволять ему прикасаться к себе. Ждать и дожидаться. Флиртовать, играть, дурачиться, обниматься. Вспышка, понимаешь? Вольтова дуга!
– И обо всем этом ты рассказала Егору? – перебил её Максим.
– Не рассказала, – сникла Кира, вернувшись обратно с небес к этому разговору. – Рассказывать уже было не надо.
– Почему?
– Потому что есть такие душевные состояния, когда ты светишься изнутри. Этот свет невозможно ни скрыть, ни даже приглушить хоть ненадолго. Ты глупо улыбаешься сама себе, не слышишь вопросов и не знаешь ответов, зависаешь, подолгу глядя в окно. От него подобное состояние не укрылось – он же не дурак, в конце концов. Вчера вечером Егор вдруг спросил: «Наша жизнь скоро изменится?» А я не знала, что ему ответить. В итоге это кончилось для него гипертоническим кризом.
