– А если это не героин? – спросил он у Небельского, поглядывая на замершую у двери палаты Киру, которая выглядела так, словно за ней гналась стая собак. Те пациенты, что могли выйти в коридор, смотрели на неё с изрядной долей удивления; кто не мог выбраться, вроде Клушина, довольствовались рассказом о происходящем.
– То, что вы не знаете, от чего случился передоз, не является противопоказанием для введения налоксона, – как по учебнику, выдал информацию Костя. – Вероятность высокая? Да. Вот мы и угадали с препаратом.
Марченко обвела всех ненавидящим взглядом, словно прожигая глазами стены, вздрогнула от прикосновения к руке – Валентина пыталась показать ей, где коляска, и помочь сесть в неё.
– Может, лучше на каталку? – спросила она у Максима.
– Я нормально, – вдруг молвила Люба. – Нормально. Сажусь. Сажусь…
И у неё действительно получилось. Голова безвольно запрокинулась назад, но она сумела найти в себе силы и сесть почти ровно.
– Везите, – скомандовал Небельский. – Ты тут успокой всех и приходи с её историей болезни. Победителей не судят, но мы ещё пока не до конца победили, а потому будем всё документировать.
Когда коляска оказалась в коридоре, все толпящиеся зеваки расступились перед Марченко. Она огляделась, сильно щурясь и гримасничая, облизнулась и попросила воды. Одна из мамочек машинально протянула ей небольшую бутылку минералки, которую, похоже, собиралась дать ребёнку. Люба схватила её и выпила едва ли не одним глотком, после чего просто разжала пальцы. Бутылка, негромко стуча по полу, откатилась к плинтусу. Марченко вздохнула – и в этот момент увидела Киру.
Та самая рука, которая только что выронила бутылку, взвилась, словно плеть, а потом струной вытянулась в сторону Киры. Тонкий палец с обкусанным ногтем указал на неё.
– Не вышло по-твоему, – отчётливо выдала она. – И не выйдет. Марченко не такая.
А потом посмотрела на Добровольского и хитро усмехнулась:
– Доктор… Хороший доктор. Обожаю его. Ты, главное, не верь. Ничему не верь.
Анестезистка увозила коляску в реанимацию, а Люба всё что-то говорила и говорила, пытаясь обернуться. Одна нога соскочила с подставки и мешала ехать. Валентина догнала их и поправила ногу, а потом пошла рядом с коляской, чувствуя себя ответственной за пациентку своего отделения. Так они вместе и скрылись в дверях реанимации.
– Расходимся, – скомандовал Максим, ни к кому конкретно не обращаясь. – У нас всякое бывает, это не исключение. Пациентке стало плохо. Что же, ожоговая болезнь порой преподносит сюрпризы.
Он очень надеялся, что слова Небельского о передозе, произнесённые в палате, не достигли ушей всех присутствующих. Пациенты, пошептавшись о чём-то между собой, принялись расходиться. Пара мамочек дошли до холодильника на посту, взяли какие-то йогурты и вернулись в палату. Всё это время Максим стоял около палаты Марченко, чувствуя, как на него неотрывно смотрит Кира.
Когда в коридоре никого не осталось, он посмотрел ей в глаза. Слова Любы, сказанные Кире, не выходили у него из головы. Он развёл руки в стороны, словно спрашивая её сразу обо всём. Кира очень медленно покачала головой. Максим понял, что она не готова вообще хоть что-то говорить при муже. А в том, что Егор сейчас не спал, можно было не сомневаться.
– Максим Петрович, – неожиданно услышал он громкий голос Ворошилова. – Если вас не затруднит – зайдите на минуточку.
Добровольский приподнял брови в очередном немом вопросе. Кира прикусила губу и отпустила дверную ручку, пропуская Максима в палату. Он вошёл, глядя попеременно то на Киру, то на её мужа.
Егор лежал, положив руки поверх одеяла, и абсолютно спокойно смотрел на хирурга. Он не был взволнован, зол или напуган – его лицо не выражало никаких эмоций. Совершенно никаких.
– Максим Петрович, – спросил он Добровольского. – Эта девочка, в соседней палате, Люба… Она жива?
– Да, – сказал Максим. – И я думаю, что с ней всё будет хорошо.
– Замечательно. – Егор отвёл взгляд от Добровольского и стал смотреть прямо перед собой в стену. Спустя минуту он, не поворачивая головы, постучал легонько пальцами правой руки по одеялу, потом сжал их в кулак и медленно распрямил. Это были все эмоции, что он позволил себе. Максим терпеливо ждал.
– Вам, наверное, нужно поговорить с Кирой, – отделяя каждое слово небольшой паузой, наконец произнёс Егор. – Я совершенно не против, Максим Петрович.
Кира смотрела на них молча, стоя у подоконника, и безостановочно вращала обручальное кольцо на пальце. Было похоже, что она просто ждала какого-то решения от мужчин – как они скажут, так она и поступит.
– Максим, – внезапно нарушила тишину Кира голосом не менее охрипшим, чем у Марченко, и, похоже, сама удивилась этому. – Егор всё знает. Про нас.
Добровольский посмотрел на неё в изумлении. Ему вдруг захотелось сказать что-то вроде: «Да я сам про нас ничего ещё не знаю!» – но сдержался, потому что это могло вызывать совершенно непредсказуемую реакцию у Киры, которая трезветь если и начала, то пока не в полную силу.
– Что значит – всё? – осторожно спросил Максим.
– Это значит – про то, что мы встречаемся.
