Медсестра быстро обвела глазами кабинет, запоминая всё для будущих рассказов в сестринской, цепко ухватила папку, из которой грозили выпасть истории болезни, и ушла, прикрыв дверь.
– Сегодня утром всё станет достоянием общественности? – предположила Кира, глядя в пол.
– Конечно. Это проблема любого коллектива, в котором кто-то не сумел спрятать свои отношения, – подтвердил её опасения Максим. – Не думаю, что случившееся сильно отразится на мне. Я человек свободный. Возможно, за пару лет это обрастёт слухами и войдёт в мифологию ожогового отделения. Хотя вряд ли – не та я фигура, чтобы обо мне говорить слишком долго.
– Надо скорее домой уходить, – по-прежнему разговаривая со своими коленями, решила Кира. – Хотя… Даже не представляю, чем теперь всё может закончиться. – Она посмотрела на Максима и добавила: – Это я уже как капитан следственного отдела говорю.
– Да что у вас с Марченко такого произошло? – повысил голос Добровольский, которому надоело непонятное представление с тягучими монологами и загадочными фразами. – Можно по-простому изложить?
– Можно. – Кира сбросила смешные тапочки с собачьими ушами и забралась на диван с ногами, но не кокетливо, а наоборот, испуганно-устало. Она одёрнула юбку, словно Добровольский мог увидеть что-то, чего не видел раньше, и заговорила:
– Егор разбился восемь лет назад. В одну минуту стал беспомощным инвалидом. Детей мы к тому времени не нажили, я только академию закончила. Молодой перспективный лейтенант, мне бы жить и жить, карьеру делать, а меня бац! – и из следователя в сиделки. Мы, конечно, подняли свои связи… Торговый порт организовал Егору пенсию, оплатил лечение и реабилитацию, которая, как ты понимаешь, и по сей день не закончилась. И не закончится уже никогда. Благодаря их поддержке я смогла остаться на работе, хотя сиделкам особо не доверяла. Все выходные проводила с Егором, научилась калоприёмники менять, катетер ставить – урологи могут у меня уроки брать. С пролежнями боролась очень успешно – ты сам видел, у него их никогда не было. Друзья из порта сделали дома небольшой спортивный уголок, он руки разрабатывал, торс накачал – круче всяких Шварценеггеров, мог прут стальной согнуть.
Кира посмотрела на Максима, словно проверяя, слушает ли он её, и продолжила:
– Восемь лет… Не скажу, что они пролетели как один день. Однозначно нет. Это были очень тяжёлые восемь лет. Я следила за его здоровьем, он за моей карьерой. Я получала очередные звания – сначала старшего лейтенанта, потом капитана. На майора представление ушло только в этом году. Изначально должность не позволяла, но сейчас есть надежда стать начальником отдела аналитики, а там звезда хоть и одна, но большая. Казалось бы, какие могут быть проблемы? – она посмотрела на Добровольского. – Что может отравить и испортить такие высокие отношения, Максим Петрович? И не пытайтесь делать вид, что вы ищете ответ, потому что тогда мне придётся поверить, что я влюбилась в идиота…
Кира, немного наклонив голову, смотрела на Добровольского. После произнесённого «влюбилась» в кабинете повисла напряженная тишина.
– Ты сам знаешь ответ, Макс, – наконец не выдержала Кира. – Я у тебя в телефоне записана как «Ж. М.» – «Жена Мойдодыра». Ведь я правильно расшифровала?
Ей удалось смутить Добровольского – он действительно вложил именно этот смысл в сокращение, которое придумал для Киры. Он хотел, чтобы случайный человек, увидев уведомление на экране, не догадался, от кого пришло сообщение, и не смог сопоставить эти буквы ни с кем из окружения Максима. Обозначить их именем «Кира Ворошилова» он не решился.
– Егор рассказал мне, что ты поинтересовался его прозвищем, – улыбнулась Кира. – И что он объяснил его происхождение максимально честно. Где-то здесь и стоит поискать причину охлаждения наших с ним отношений. Даже, наверное, не так – не охлаждения, а перерождения. Да, точно. Мне по-прежнему не наплевать на него; я, наверное, всё ещё люблю его, просто как-то… Как-то по-другому. Я превратилась в робота, который знает, как обслуживать организм Егора Ворошилова. Никто, кроме меня, не умеет делать это так хорошо. И благодаря такому отношению его жизнь наполнилась содержанием. Как только он понял, что я полностью прикрываю и организую ему обезноженный быт, то сразу занялся общественной деятельностью. Вокруг него объединились инвалиды города. Он борется за их права, пишет обращения, издаёт маленькую газету. Выбивает для тех, у кого нет денег и возможностей, коляски, матрацы, сиделок, дополнительные выплаты, пандусы в подъездах и дворах. Он, кстати, не любит слово «инвалиды». Но и канцелярскую формулировку «люди с ограниченными возможностями» тоже на дух не переносит, хотя и вынужден её использовать в официальных документах. Возможно, я сейчас тоже говорю казённым языком, но подобные объяснения я давала не один раз. Правда, для других людей и для других целей. Выученные формулировки.
– Для каких целей? – спросил Добровольский.
