– И хорошо, – ответила санитарка. – Хотя без памперсов все равно не обойдётся.
Она бросила подушку, положила рядом на тумбочку один взрослый памперс и довольно аккуратно постелила одеяло. «Видимо, у нас это в крови, – подумал Добровольский. – Мы всегда стелим постель как будто для себя. То же самое, когда маленького ребёнка кормишь с ложечки – сам рот открываешь».
Клушин проснулся от их разговора и скрипа кровати.
– Поступает кто-то? – спросил он у хирурга. – Добрый день вам, Максим Петрович.
Он с показушным стоном повернулся на спину. Стало хорошо видно, что обе ноги в повязках согнуты.
– Когда успел? – строго спросил Добровольский. – Если начнут контрактуры формироваться, всю жизнь будешь, как обезьяна, на полусогнутых!
– Наверное, во сне, Максим Петрович, – испуганно глядя на ноги, ответил Клушин. – Я же следил, как вы говорили! Не сгибать – значит не сгибать!
– Плохо следил. – Добровольский был раздосадован этим фактом. – Завтра на перевязке под наркозом сделаем редрессацию. Если порвётся под коленками что-то, мне вопросы можешь не задавать!
– Не надо рвать. – Клушин приподнялся на локтях, и Максим понял, что песок у него в головном конце клинитрона спрессован и практически не выполняет своей функции. – Я всё осознал. Буду смотреть!
– Он будет, – услышал Добровольский голос сзади. Обернувшись, он увидел в дверях палаты Любу Марченко в неизменном кресле. Она выглядывала из-за спины хирурга, улыбалась своей слегка перекошенной улыбкой и приветственно махала товарищу по несчастью. – Если что, я прослежу.
Добровольский отошёл немного, пропуская Марченко. Она аккуратно въехала в палату и остановилась в дальнем углу, чтобы не мешать ни разговору, ни каталке с Кутузовым, которая уже стояла в коридоре. Максим почувствовал, как от неё отчётливо и резко пахнуло табачным дымом.
– Я так понимаю, в туалете курите именно вы. – Он проводил Любу взглядом. – Ждёте, когда сигнализация сработает или когда на вас жалобу напишут руководству?
Марченко стыдливо крутанула колесо кресла, чтобы немного отвернуться от доктора и не смотреть ему в глаза.
– Я вас выпишу за нарушение режима, Любовь Николаевна, и не посмотрю на то, какие у вас ожоги, – грозно произнес Добровольский. – Будете на перевязки полгода ходить в поликлинику, а потом всю оставшуюся жизнь хромать. Тебя это тоже касается. – Он зыркнул на Клушина, который внимательно слушал врача. – Уверен, что покурить в палате она тебе организовывает. Санитарки уже жаловались, что дымом пахнет, а поймать не могут с сигаретой.
– Максим Петрович, вы её не выгоняйте, – максимально серьёзным голосом произнёс Клушин. – Да это и было, считай, два раза. Больше не повторится, вас я слушаюсь. Сказали побриться – и вот! Сказали капельницы не подкручивать – и пожалуйста!
– Это я, между прочим, помогла с бритьём, – обиженным голосом сказала Марченко.
– Да, она, – Пётр указал на Любу. – Она вообще молодец, она всем помогает, да вы же знаете, что я вам рассказываю!
Он сумел извернуться в клинитроне, посмотреть на Марченко и показать ей поднятую ладонь. Тем временем Марина вкатила в дверной проем каталку, выпрямилась и сказала:
– Я – домой. А этот сам может перебраться.
Она ушла, на ходу снимая перчатки. Кутузов лежал, виновато глядя на Добровольского впалыми бесцветными глазами – то ли ожидая команды, то ли в какой-то прострации.
– Привет, сосед, – поприветствовал его Клушин. Кутузов жеста не увидел. Он что-то бубнил себе под нос – Максим видел, как легонько трясутся седые волосы его бороды. Под простыней обозначилось худое тело – ключицы, ребра, кости таза. Добровольский постоял несколько секунд, потом сходил в перевязочную за перчатками, толкнул каталку к кровати, нажал на тормоз и громко сказал:
– Руку влево протяни, кровать нащупай!
Кутузов вышел из своего ступора, здоровой рукой нашел слева матрац и принялся перебирать по нему пальцами, словно паук.
– Нет, так не выйдет точно, – вздохнул Добровольский и позвал Москалёва. Вдвоём они перекинули его на кровать. Санитарка занесла из коридора пакет с вещами, сунула в тумбочку.
– Я помогу потом, – молвил Марченко. – Оставьте.
– Мать Тереза, – тихо сказал в дверях Михаил. – Этого побрила, того помыла…
– Этому дала, этому не дала…
– Учитывая её анамнез, звучит как приговор за заведомое распространение, – усмехнулся Москалёв. Марченко подъехала к кровати Кутузова, достала пакет, выложила на тумбочку бутылку воды и какие-то салфетки, потом нашла телефон – старый, кнопочный – и шнур от него, тут же поставила на зарядку, для чего ей пришлось всё-таки подняться с кресла и, шипя сквозь зубы, сделать несколько шагов по палате.
Максим не стал смотреть, что будет дальше, и закрыл дверь в палату.
Следующее утро началось у Добровольского с телефонного звонка. Неуверенный девичий голосок поинтересовался состоянием поступившего вчера Кутузова и возможностью навестить его.
– Да, есть такой, – ответил Максим, через плечо глядя в экран компьютера Лазарева на фотографию большого и жутко дорогого лампового усилителя. – Вчера привезли. Вы кто?
