– Я копачом долго проработал, – ответил Мерзликин, и стало очень заметно, что он начал задыхаться. Нашарив рукой на подушке рядом прозрачную зелёную маску, он приложил её к пересохшим губам, сделал несколько вдохов увлажнённого кислорода. – Вроде полегче, – через минуту выдавил он. – Кашляю, аж чёрное всё вылетает… Копач – это который могилы копает. Не везде можно экскаватор подогнать. Лопатами землю ковыряем, а зимой над ней покрышки жжём, чтобы немного прогреть.
Максим сделал вид, что ему всё это очень интересно, но уже пора идти, и на шаг отступил от клинитрона.
– Перевязка завтра, – уточнил он. – В операционной под наркозом.
– Доктор, а что там внутри? – торопливо спросил пациент, показывая пальцем вниз, в клинитрон. – Шуршит, клокочет.
– Песок, – сухо пояснил Добровольский. – Кварцевые песчинки, круглые и маленькие.
– Понял, – улыбнулся под маской Мерзликин. – Это как в пескоструйке. Я работал, я представляю.
Добровольский пожал плечами и вышел из реанимации. К нему вдоль стены, прихрамывая, шла Марченко на почти негнущихся ногах.
– Кресло отобрали? – спросил Добровольский, подойдя ближе.
– Решила сама ходить, – устало ответила Люба. – Вы же сказали, что потом ноги могу не разогнуть.
– Сказал, – кивнул Максим. – И не обманываю. Потом редрессацию делать приходится – под наркозом разгибать. Рвётся кожа, суставные элементы страдают. Ничего хорошего, в общем. Так что одобряю.
Марченко, опираясь на стену, слушала доктора, но было заметно, что она порывается что-то сказать, но боится перебить. Когда Добровольский замолчал, Люба тут же сказала:
– За Кораблёвым жена приехала. С каким-то другом. Они в палате уже. Жена в тёмных очках – больших таких, как стрекоза. Просто, блин, огромных.
– И что мне до её очков? – не понял Максим. – Мы не в церкви, чтобы уточнять, кому и в чём тут можно ходить, а в чём нельзя.
– Я сбоку увидела, – шепнула почему-то Люба. – Фингал на пол-лица. Не синий уже, с желтизной.
– И? – не понял Добровольский. Марченко машинально потрогала себя за нижнюю челюсть, словно это напомнило ей о том, как её избил бывший муж.
– Домашнее насилие там, – ответила она доктору. – Бьют, если по-простому.
– Вас, Любовь Николаевна, облили кипятком, избили и в заложниках держали, – хмуро напомнил Добровольский. – И я что-то не вижу, чтобы ваши обидчики в тюрьме сидели. Так, телефоном откупились.
Он вдруг понял, что не мог это знать ниоткуда, кроме как подслушав за дверью, но Марченко не обратила на это внимания.
– Но это ж не значит…
– Что не значит? – удивился Максим. – Полиция на него посмотрит и не поверит, что он вообще что-то может сделать не только жене, но и котёнку. Инвалид, худой как смерть, лежит скоро лет десять, жена ему задницу вытирает – кто поверит, что он её бьёт?
Марченко насупилась и смотрела на Добровольского обиженным взглядом.
– Да и потом – мало ли какого происхождения синяк? Может, на машине въехала куда или дверь неудачно открыла. А вы сразу во всех смертных грехах…
Люба вздохнула, развернулась и пошла назад, что-то бурча себе под нос. Из палаты, где лежал Кораблёв, появилась невысокая женщина в короткой кожаной куртке, черных брюках и на высоких каблуках, словно призванных компенсировать её рост. Она оглянулась по сторонам, увидела Максима и направилась ему навстречу.
Лицо дамы на две трети закрывали те самые очки, которые так насторожили Любу. В паре метров от Добровольского дама остановилась и спросила:
– Я могу забрать своего мужа? С ним же ничего серьёзного?
Максим хотел было уже ответить, но вдруг понял, почему она не подошла к нему ближе – даже на таком расстоянии он ощутил интенсивный запах перегара. Добровольский решил играть по её правилам и сохранил дистанцию:
– С ним всё в порядке. Отказ подпишет – и можете забирать. Коляску дадим до машины доехать. Есть кому помочь?
– Да, со мной приехал… друг наш, – она показала куда-то за спину и хотела машинально закинуть очки на волосы, как ободок, но вовремя сдержалась. В итоге просто поправила их на носу, сухо кашлянула и пошла обратно в палату. Когда она разворачивалась, Максим успел увидеть за очками желтовато-синюшные разводы. Это могло быть и большое родимое пятно, которого жена Кораблёва стеснялась, и побочные эффекты косметических процедур, но верилось в это с трудом.
Ей навстречу вышел мужчина. Закрутил головой, словно потерявшись, потом увидел шедшую к нему женщину, улыбнулся, шагнул вперёд. Лёгкое, почти незаметное касание талии жены Кораблёва не осталось для Добровольского незамеченным.
«Вот и синяк, – подумал он. – Инвалид дома лежит, а жена личную жизнь устраивает. И, похоже, не сильно скрывает этот факт, раз муж ей врезал».
Безусловно, Максим мог и ошибаться – как насчёт руки на талии, так и о происхождении синяка. Но эта версия выстроилась как-то сама собой, когда он вспомнил Ворошилова и его жену Киру.
– Тоже ведь ситуация, – шепнул он себе под нос, проходя мимо палаты, где Кораблёва одевали, как куклу, чтобы увезти домой. – Достаётся же бабам… Стоят перед выбором между простым женским счастьем и подвигом, за который никто спасибо не скажет.
