Палата, где лежал Ворошилов, как всегда была закрыта. В воздухе, смешиваясь с отделенческим запахом синегнойки, витал еле уловимый клубничный аромат женских духов. Хирург покачал головой, проходя мимо: странная там, внутри, была жизнь. Непонятная, обречённая, расписанная на годы вперёд. И всё время в ожидании.
В ожидании перемен. В ожидании чуда. В ожидании избавления.
Во входную дверь позвонили. Добровольский услышал:
– Я по поводу Кутузова…
Детский утренний голос из телефонной трубки. Клавдия Степановна.
Добровольский на ходу пригладил волосы, зачем-то поправил в кармане шариковую ручку и прибавил шагу.
Выглядела Клавдия Степановна растерянной и смущённой – бахилы, которые она пыталась надеть на ботильоны с хоть и невысоким, но тонким каблуком, порвались. Когда она уже хотела взять другую пару, Добровольский подошёл и встал напротив неё, полностью загородив дорогу.
– Здравствуйте, – поприветствовала она Максима. – У меня вот… Эта штучка… Надо другую, как её… Бахилу…
Добровольский усмехнулся.
– Да сколько угодно. Сидите, я подам.
Она тем временем скомкала и убрала в карман рваную пару и приняла из рук Максима новую. Дочь Кутузова производила впечатление студентки, опоздавшей на экзамен и не находившей себе места. Выглядела она при этом довольно необычно – молодая, не больше двадцати пяти лет, косметики самая малость, курточка, сумочка, но при этом какая-то очень необычная укладка с кучей заколок-невидимок. Чересчур торжественная была у неё причёска, как показалось Максиму. Не для визита в ожоговый центр.
Когда она подняла на него взгляд, закончив воевать с бахилами, Добровольский увидел в уголках глаз блёстки – совсем чуть-чуть, но под определенным углом очень заметно. Это было неожиданно на фоне всего ее «студенческого вида», но при этом неплохо соседствовало с укладкой. Максим невольно присмотрелся повнимательнее. Клавдия Степановна подняла руку к лицу, заметив его удивление; пальцы прикоснулись к углу правого глаза, слегка провели там…
Она улыбнулась и смутилась снова – только уже не из-за бахил.
– Это я забыла, – с досадой покачав головой, сказала она. – У меня фотосессия должна была… И я прямо к вам.
Понятно было мало что, но Добровольский и не требовал развёрнутого объяснения. Родственники к пациентам приходили порой в самом неожиданном виде – с ремонта с заляпанными краской волосами, перед походом в театр; кто-то мог примчаться с пляжа, а некоторых известие о том, что близкий человек попал в больницу, застаёт в огороде с тяпкой в руках. Так и приезжают – одни в вечернем платье, другие в шортах и сланцах, а кто с тремя орущими детьми в колясках и на руках. У Клавдии Степановны – что-то, связанное с фотографией. Что ж, бывает.
– Я насчёт отца, – напомнила она, опустив руки на колени. – Даже не знаю, что спросить, если честно.
– Давайте я вам помогу. Как вы сказали по телефону, вас интересуют перспективы, сроки, необходимость дальнейшего этапного лечения и возможность перевода обратно в Уссурийск?
Клавдия Степановна слегка шевелила губами, словно повторяя всё за доктором, а в конце согласно кивнула.
– Тут всё просто, – продолжил Максим. – Привезли его в неплохом состоянии, он готов к пересадке кожи. Сделаем это одномоментно и максимально скоро. А от пластики до выписки у нас обычно десять дней. Иногда чуть больше.
– Десять дней? – Она внезапно изменилась в лице, словно испугавшись. – Всего десять дней?
– Возможно, двенадцать, – не особо понимая, что именно так её удивило, кивнул Максим. – И можно ехать обратно. Донорские раны к этому времени уже заживают.
– Донорские раны? – непонимающе наклонила голову Клавдия.
– Места, откуда берётся кожа для пластики, – автоматически похлопал себя по бёдрам Добровольский. – В его случае это будут ноги. Раны после взятия лоскутов ведутся под повязками, которые высушиваются феном и не снимаются, а на десятый день…
Она коротко всхлипнула. Добровольский замер.
Через секунду она уже плакала. Максим смотрел на неё удивлённо и не понимал, что такого страшного и пугающего он поведал, отчего собеседница не смогла сдержать слез.
Клавдия Степановна тем временем принялась расстёгивать микроскопический замок на сумочке, ковыряя его ногтями, словно неопытный взломщик. Наконец ей это удалось, она достала маленькую пачку салфеток и принялась вытирать слезы. Спустя несколько секунд блёстками засверкали и салфетки.
– Простите, – шептала она, не в силах остановиться, – простите…
– Да это вы меня простите. – Максим подошёл ближе, не понимая, за что извиняется. – Я не ставил себе целью напугать вас какими-то подробностями.
– Не в этом… – она шмыгнула носом, – не в этом дело.
