Но свято место пусто не бывает – и мальчишки нашли толику материнского внимания у Любы Марченко. Добровольский сразу подумал, что она достучится до детских сердец, – так и вышло. Уже через пару дней Марченко проводила довольно много времени в палате у детей, принося им из магазина сладости и выручая в бытовых мелочах, всё-таки у Новикова обе руки были забинтованы, а просить Шабалина помочь с ложкой и обедом было чревато ещё одним ожогом, на этот раз от горячего супа. Она вместо санитарок перестилала им постели, кормила Новикова с ложки. Порой Максим видел, как она плетёт им из капельниц каких-то рыбок и чёртиков, а Шабалин смотрит за её руками, словно за волшебством, и радуется фигуркам.
Никита поначалу отказывался от всякой помощи, но уронив пару раз ложку из забинтованных пальцев на пол, смирился. Люба поговорила с ним тихо, но довольно настойчиво – и в итоге у неё все получилось.
– Максим Петрович, – обратилась Марченко к Добровольскому в перевязочной, – после операции я смогу нормально ходить или опять придётся в кресло пересаживаться на время?
Доктор внимательно посмотрел на грануляции, потом ей в глаза и ответил:
– Донорские повязки присохнут сильно. Как корка. Многим это мешает ходить.
– А можно тогда меня чуть попозже прооперировать? Просто если я ходить не смогу, Новиков без меня с голоду умрёт. Гена его вряд ли сможет покормить. Может, через неделю?
– Будете к ним в гости на кресле приезжать. Грануляции не ждут, Любовь Николаевна, – покачал он головой. – Один или два дня погоды не сделают никому. А если протянуть на неделю или больше – придётся с гипергрануляциями бороться.
Он понимал, что с большой вероятностью ни с чем бороться не придётся – раны начнут заживать сами, превратятся в разрозненные островки, закрывать которые донорскими лоскутами станет чисто технически неудобно. Но он помнил – от операции до выписки домой десять дней, а если оставить как есть, то лечение затянется на неопределённый срок. Пациентку с ВИЧ-инфекцией было бы неплохо отправить домой как можно быстрей.
Люба изменить решение доктора не могла и смирилась. Добровольский напомнил, что завтра с утра у неё голод, потому что перед наркозом есть нельзя.
– Если решите самостоятельно отменить операцию и позавтракаете, чтобы лишний раз Новикову кашу дать, – выпишу без разговоров, – сурово сказал Максим, стоя уже в дверях перевязочной. – И мне не нравится, что я слишком часто вынужден делать вам подобные внушения. Сначала за курение, теперь вот… за социальную поддержку. – Он не смог подобрать нормальных слов и выдал канцеляризм, от которого самому стало смешно. – Короче, завтра делаем операцию, садитесь в кресло – и уж как получится.
Марченко вздохнула и кивнула в ответ.
– А вы знаете, что у Кутузовой свой салон свадебных платьев? – спросила она, когда Добровольский был уже практически в коридоре.
– У Кутузовой?
– Да. У неё – бизнес для новобрачных, – видя, что доктор остановился, продолжила Марченко, немного поморщившись, когда холодная повязка прикоснулась к её ранам. – Название у салона такое необычное – «Я согласна!» Правда, креативно?
Добровольский меньше всего ожидал услышать от Любы слово «креативно». «Прикольно» – ещё куда ни шло, но «креативно» – какой-то перебор. Он сделал вид, что согласен с её мнением о необычности названия, и шагнул назад в перевязочную.
– Думаете, она почему вся в блёстках была тогда и с такой укладкой крутой? – усмехнулась Марченко, словно знала какой-то необычный секрет. – Потому что она сама же для этих платьев моделью работает! Говорит, так дешевле выходит. Прямо с фотосессии и приехала позавчера.
– Теперь, конечно, понятно, – многозначительно кивнул Добровольский, будто все два дня он был озабочен ответом на этот вопрос. – Модель. Платья…
– Да, она мне про это рассказала потом, когда у отца побыла немного. Мы на улицу вышли – Клавдия и разговорилась. Вы же знаете, со мной все откровенничают.
Она подмигнула Добровольскому, и от этой фамильярности он словно пришёл в себя, вспомнил, где и с кем разговаривает:
– Не знаю, не откровенничал. А личная жизнь пациентов и их родственников меня не сильно интересует.
– А зря, между прочим, – покачала головой Люба. Марина клацнула ножницами, отрезая кончики бинта, и вопросительно посмотрела на доктора и Марченко. – Очень зря.
Она встала, отряхнула с халата несколько ниточек и направилась к двери, заставив Максима немного потесниться. Проходя мимо, Люба на секунду остановилась и практически в упор тихо сказала:
– Очень интересно бывает, вы не поверите.
Добровольский не придумал ничего лучше, как фальшиво кашлянуть в кулак и отвести взгляд, чтобы поставить точку в этом разговоре. Марченко улыбнулась и ушла. Максим бросил короткий взгляд на Марину, но она уже мыла инструменты в раковине и по сторонам не смотрела.
В перевязочную заглянул Новиков:
– Звали?
Добровольский хотел ответить, что нет, но медсестра обернулась и молча перчаткой в мыльной пене указала на кушетку. Никита вошёл, присел; следом, как на ниточке, появился Шабалин.
