– Да. Там же вообще дурная история была. Мама после выписки девочку в школу отправила в прошлом году, а она лысая, как моя коленка. Вы себя в школе помните лет в девять или десять? Там же на смех поднимут, если рубашка не так заправлена или шнурок развязался – а тут лысая девочка.
– Что с ней было? – спросил Максим. Ефремова первично поступала тогда, когда он ещё в отделении не работал.
– Пьяный отчим косички заплетал. – Лазарев развернулся так, чтобы ему лучше было видно Добровольского. – И говорили потом, что не первый раз.
– Кто говорил?
– Полиция, кто ж ещё. Просто раньше он ей только плечи сигаретой прижигал, а тут то ли волосы подпалил, то ли платье. И как потом установили, он её даже не тушил. Она просто бегала по комнате и кричала, пока все само не погасло. К этому времени уже голова, шея, спина, руки…
– Такое вообще бывает? – нахмурился Добровольский. – А где мать была?
Лазарев откашлялся, словно не желая громко и много материться, потом поставил кружку на стол, потому что едва не расплескал кофе.
– Мать потом ещё заявление хотела забрать, потому что кормилец и всё такое. Обычная история. А мы думали, девочка умрёт. Там было сорок процентов, она по квоте шла. Двое суток в шоке. Потом как-то выскочила, я лишний раз убедился, что клинитроны такие ожоги отлично высушивают – руки, шея, голова, – Лазарев слегка прищурился, вспоминая картину годичной давности. – Отлично там все ушло, но волосы… Я фотографии видел, раньше коса была до попы.
– А с отчимом чем кончилось? – спросил Максим.
– Сидит, – сложив руки на груди, достаточно удовлетворённо ответил Лазарев. – Месяца четыре следствие шло, потом суд. Когда Ефремова с мамой в очередной раз легли на дермотензию, я поинтересовался. «Посадили, – говорит. – Десятку дали».
– Да, если в отношении ребёнка тяжкие телесные… Срок побольше будет, – кивнул Добровольский. – И сколько уже операций было, четыре?
– Да, сегодня четвёртый баллон зашил. Мамаша хоть не сразу, но осознала, какие последствия могли быть для лысой дочери в школе. После того, как девочка пару раз с уроков сбежала, она её на домашнее обучение перевела, ко мне приехали на консультацию. Я посмотрел – в районе темени справа сохранился участок с волосами. Не полоской, а прямо островком таким широким. Сразу квоту оформили на реконструкцию, первый экспандер как-то тяжко шёл, но ничего, мы тоже не пальцем деланные. Потихоньку натянул ей волосы уже на полголовы. В школу она в этом году вряд ли уже пойдёт, но в следующий класс – чуть ли не гарантирую.
Он встал и сделал несколько шагов по кабинету, словно доказывая каждым шагом слова об успешных операциях и прогнозе. Лазарев редко показывал чувства по отношению к пациентам, стараясь их скорее замалчивать или скрывать за шутками, но не в этот раз – похоже, ребёнок, вытерпевший в девять лет ад на земле, зацепил его крепко.
– Петрович, да мы поняли, что ты подвиг совершил, – сказал Кириллов. – Хотя сорок процентов – это же ни о чём вообще. Не умаляя, так сказать, ни в коей мере достоинств. Сейчас и шестьдесят уже частенько не под вопросом.
– Когда я ещё медбратом здесь начинал – тридцать процентов в простыню заворачивали стабильно. Клинитронов не было, всё плыло с пятых суток. Сепсис на сепсисе. – Лазарев снова сел в кресло. – Максим Петрович, что является главным врагом комбустиолога? – взглянул он на Добровольского. – Главный враг комбустиолога – подкожная клетчатка, – медленно и со значением ответил он на свой собственный вопрос. – И поэтому что?
– Надо максимально и своевременно избавляться от неё при глубоких ожогах, – проговорил Добровольский, но в его голосе вместо утвердительной интонации Лазарев услышал скрытый вопрос. Нечто вроде: «…Избавляться, потому что?..»
– Потому что через пять суток она нагноится, ожоговая болезнь развернётся во всей своей красе до фазы септикотоксемии – и на выходе полиорганная недостаточность, сепсис, смерть. Всё по учебнику, – закончил Алексей Петрович мысль Добровольского. – А ведь раньше действительно, тридцатка чуть ли не приговором была. Кипяток или пожар – неважно.
– А что изменилось? Клинитроны появились? – решил развить эту тему Максим.
– Да при чём здесь клинитроны, – махнул рукой Лазарев. – Просто в какой-то момент решили – а чего мы, собственно, смотрим, как люди страдают в этом гною? И стали потихоньку эпифасциальные некрэктомии делать, убирать всё к чёртовой матери активно. А ведь времена тогда – никакого интернета! Никуда не зайдёшь, как сейчас, не почитаешь, книжку или видео не скачаешь, вопрос не задашь. Кто-то где-то по знакомству или на учёбе услышал – и решил попробовать, а потом дальше знания передал. Мы несколько таких операций сделали довольно удачно, а потом две или три смерти подряд – и так выхватили от руководства, что думал уже, где новую работу искать.
– Почему?
