– Ночью, – снова взяв бесполезный пульт в руку, ответил Максим. – С вечера всё нормально было. Я сам здесь почти до шести вечера был, под наблюдение его оставил. Юля говорит, в восемь вечера пришёл Мережкин, из поликлиники, дежурант у нас. Посмотрел его, как Юля сказала, из дверей: «Живой? Замечательно». Дневничок написал. Промедол назначать не стал. Потом Кутузова ужином накормила санитарка, он поел нормально. В двадцать два свет в палате выключили. Говорит, Клушин возмущался, что из-за Кутузова он книгу читать не может. Повозмущался и заткнулся. Утром Юля пришла кровь набрать – я анализы назначил, а он холодный. В шесть утра она его… обнаружила. – Добровольский бросил пульт на диван, посмотрел в окно, за которым еле занимался осенний рассвет. – Клушин клянётся, что никаких звуков не слышал. Говорит, дед всегда тихий был, не храпел.
– Не все же громко умирают, с криками и стонами. – Москалёв переодевался в хирургический костюм, раскладывая одежду на кресле. – Инсульт, например. Тромбоэмболия, если сразу массивная. Он у тебя антикоагулянты получал?
– Получал. И в Уссурийске, и у нас.
В дверь постучали. Через секунду, не дождавшись приглашения, вошла Валя. В руках у неё были история болезни и бланк какого-то анализа.
– Это Кутузов, – она положила историю на стол Добровольского. – И его анализы вчерашние, их подклеить забыли вовремя. Биохимия. Или мне самой прилепить их?
– Я уж как-нибудь справлюсь, – отказался от помощи Максим. – Буду посмертный эпикриз писать, всё доделаю.
Валя положила бланк поверх истории и вышла. В воздухе остался довольно сильный запах табака.
– Зачем они все курят? – поморщился Москалёв. – Вообще все. У нас, по-моему, некурящих сестёр нет.
– Есть. Наверное. Студентки, например.
– Студенки все с «электричками», – усмехнулся Михаил. – Это же сейчас вполне обычная примета времени – девушка с электронной сигаретой. Как раньше с мундштуком – теперь с футляром.
– Выглядит, возможно, прогрессивно. Пахнет отвратительно, – подвёл черту под этим коротким отступлением Максим. Взяв со стола анализ Кутузова, он вгляделся в мелкие цифры. – Ты смотри, и общий белок в норме, и креатинин с мочевиной. Только печёночные пробы увеличены, да и то умеренно.
– У пациентов с ожоговой болезнью перед смертью всегда хорошие анализы, – согласился Москалёв. – Я бы сказал, лучшие. Уже неоднократно замечал. Вроде по ранам всё прекрасно, заживают – и вдруг молниеносный сепсис и через сутки можно выносить. Сколько таких было…
– Много, – намазывая клеем краешек бланка, согласился Добровольский. – «Больной перед смертью потел? – Да. – Это хорошо».
Он аккуратно приклеил анализ в историю болезни и открыл на компьютере папку с посмертными эпикризами. За время работы у него их набралось не очень много – девять. Маленькое ожоговое кладбище, которое Максим прекрасно помнил пофамильно.
К четырём из них вопросов не возникало вообще никаких – они все были самоубийцами. Лузгин, Брызгалов, Комаров и Мицура. Четыре парня, которые свели счёты с жизнью. Трое из-за женщин, Мицура из-за голосов в голове. Все они достались Добровольскому по дежурству – закопчённые тела без глаз, бровей и волос на голове, с губами-корками и черным языком. Они ещё могли шептать хриплым голосом что-то вроде «Пить, дайте пить…» или просто «Больно…», но спустя пять минут их интубировали – и они уже больше никогда и ничего в этой жизни не чувствовали, уходя в течение первых суток. Максим электроножом превращал их конечности и грудь в «тетрадь в клеточку», давая призрачную возможность сосудам и лёгким поработать ещё немного, но жить они не хотели и более уже не могли.
Почему они выбрали такой страшный способ расстаться с жизнью, узнать у них было невозможно. Этот вопрос мучал Добровольского после первых двух смертей, а потом он как-то отрешился от проблемы – выбрали и выбрали. Мицуру ещё можно было понять. Со слов приятеля, который тушил его в строительном вагончике, тот уже давно гонял чертей, прислушивался к голосам, заклеивал скотчем розетки и вёл себя как потенциальный пациент психиатрической больницы. Обвинив приятеля в том, что тот специально включает в розетки приборы, которые влияют на мозг, Мицура выгнал его из вагончика, облил себя керосином и поджёг. Дверь выломать успели далеко не сразу. Восемьдесят с лишним процентов, ожог дыхательных путей – он прожил в клинитроне не больше двенадцати часов.
Пятого умершего, Баймуразова, вытащили из горящей шиномонтажки – второй рабочий сгорел там насмерть. Выпили, подрались, разлили что-то горючее. Прожил чуть больше суток. Много разговаривал до операционной на своём языке. Это было похоже на узбекский рэп – казалось, что Баймуразов в ожоговом шоке поймал какой-то ритм и бубнил, размахивая руками и не давая переложить себя с каталки «Скорой помощи» на местную.
