Шестая, сорокапятилетняя женщина с красивой фамилией Мерцалова, умерла в реанимации прямо во время перевязки. Судьба пациентки была довольно типичной – сожитель частенько поколачивал её, а месяцев за пять до поступления в ожоговое отделение изувечил настолько сильно, что проломил череп и сломал несколько рёбер. Мерцалова попала на операционный стол, пережила трепанацию и длительное восстановление – Добровольский читал её старый выписной эпикриз как учебник по нейрохирургии, а когда выписалась, вернулась к своему домашнему мучителю. Спустя месяц он облил её керосином и поджёг: как говорил полицейский, прибывший за выпиской, сожитель сделал это из ревности. Шестьдесят процентов, почти все глубокие, шок, сепсис. Четыре дня…
Добровольский листал файлы с посмертными, отсортировав их по дате создания. Следом за Мерцаловой шёл Черняк – вполне благополучный молодой мужчина, который в свой день рождения крепко выпил, поругался с женой и закрылся от неё в ванной. Как он сказал в первые сутки, ещё будучи в сознании, – не смог объяснить происхождение какой-то эсэмэски от женщины. То ли действительно там было что-то семейно-криминальное, то ли померещилось – узнать уже было не у кого. Черняк, разозлившись на жену, не хотел слышать, как она стучит в дверь и орёт на него. Решив заглушить её голос шумом воды, полез открывать кран, спьяну упал в ванну, сорвал вентиль с горячего крана. Шестьдесят процентов, шок, пневмония, сепсис. Одиннадцать дней.
Восьмым был Юрченко, довольно пожилой жилистый дядька, который совсем недавно вышел из тюрьмы, где отсидел четырнадцать лет за два убийства – по крайней мере, рассказывал он именно так, демонстрируя татуировки и зубы через один. Сразу после освобождения встретил в деревне старых знакомых, которые уже и думать о нём забыли, но любому поводу выпить были рады. После возлияний заснули на опушке леса. Проспали лесной пожар, который вышел точнехонько к их пикничку. Двое там и погибли, а Юрченко привезли сначала в районную больницу, потом на вертолёте в ожоговый центр. Добровольский с Лазаревым ампутировали ему обе сгоревшие ноги. Когда он стал потихоньку выходить из тяжёлого состояния, его перевели из реанимации в отделение. Однако внезапно состояние стало ухудшаться, наросла одышка, гидроторакс. На двадцать третий день он умер. На вскрытии был рак лёгкого. Тюрьма и две пачки «Беломора» в сутки на протяжении всей сознательной жизни сгубили Юрченко там, где его не смог достать лесной пожар.
Девятым был неизвестный, без документов и каких-либо знакомых. Прохожие нашли его в парке на лавочке, обгоревшего с ног до головы. «Скорая» успела приехать к нему ещё живому, довезла до приёмного отделения. Умер на каталке прямо возле ординаторской. Девяносто процентов, шок. От лавочки до смерти – примерно сорок минут. Полиция считала, что такие вещи творят некие борцы за чистый социум, чаще всего безбашенная молодёжь, которая поджигает бомжей, якобы избавляя от них мир.
Добровольский ещё раз просмотрел список файлов, выбрал Баймуразова как довольно короткий и понятный вариант, открыл, изменил паспортную часть, анамнез. Потом глянул, что там написал терапевт, выстроил по учебнику окончательный диагноз, непосредственную причину смерти обозначил как «Острая сердечно-сосудистая недостаточность», отправил на печать.
Когда тёплый листок выехал из принтера, Максим ещё раз быстро просмотрел его, поставил подпись и положил перед собой в ожидании Лазарева.
Москалёв тем временем вернулся с больничной конференции, от которой Добровольский себя сегодня освободил.
– Давненько такого не было на моей памяти, – выдохнул Михаил, падая на диван. – Шестнадцать ножевых ранений. Шестнадцать!
– Шестнадцать человек с ножевыми? – не сразу понял Максим. – Что за ночь длинных ножей?
– У одного! Шестнадцать – у одного! – уточнил Москалёв. – Грудь, живот, руки, даже лицо!
– Кого ж так сильно невзлюбили? – удивился Добровольский. – Он ещё и живой?
– Живой, – кивнул Михаил. – В реанимации лежит. Вчера два алкоголика… Блин, ты не поверишь. Я тоже сначала не поверил.
– Да не тяни ты, – недовольно буркнул Максим. – Вступление затянулось.
Москалёв оценил степень интриги, остался ею доволен и продолжил:
– Вчера два алкоголика играли в шахматы. Представляешь? Цвет интеллигенции бухал. Как сказал пострадавший, не сошлись во взглядах на роль Ботвинника в развитии этой великой игры. Один считал его гением, другой – посредственностью, за что и получил шестнадцать ударов кухонным ножом. Как Лопатин сказал, раненый жаловался, что партию пришлось прервать в выигрышной позиции и что дело вовсе не в Ботвиннике, а в элементарной обиде на предстоящее поражение. Жаль, что ты не пошёл – Николай Павлович это всё в лицах рассказывал!
Москалёв эмоционально хлопнул рукой по дивану, встал, сделал несколько шагов по кабинету.
– Операция часа три шла. Ревизию в животе сделали, кишки ушили, селезёнку убрали, попутно с пневмотораксами справились, а в конце ещё и ухо на скобки прицепили. Виртуозы!
