– В том-то и дело, им дают при выписке что-то на тему «Как кормить, как пеленать и как не убить своего ребёнка в первый месяц жизни». Я сам не видел, жена рассказывала. До абсурда доходит – мамаша без мозга дитё под кипяток суёт и всех вокруг обвиняет, что ей не сказали! Я её спрашиваю: «Вы сами когда-нибудь обжигались? – Башкой мотает. – А физику в школе учили?» Смотрит в ответ, как на врага. Чуть не врезал ей, веришь?! Там ребёночек семь месяцев, бедра, попа, промежность. Подмыла, сука! Ты пока оперировал, Кириллов ей яремную вену поставил, обезболили, лохмотья все с пузырями убрали, операционная не понадобилась. Сидит сейчас мамаша в реанимации и плачет. А плачет она почему? Потому что Кириллов в своей феерической манере объяснил, кто она и что будет с ней и её дочерью в ближайшем будущем.
«Манера» у Николая Дмитриевича была одна – суровым безапелляционным тоном и словами без падежей он рассказывал родителям о том, что теперь их ждёт тюрьма за нанесение беспомощному ребёнку тяжких телесных повреждений. Его сознание, подпитанное отцовством двух дочерей, на дух не выносило оправдания «Я на одну секундочку», «Я же не знала» и «Да он как-то всё это сам сделал». Как только он слышал эти слова в разных вариациях, становился совершенно диким и категоричным. За детей, попавших в кипяток или опалённых розжигом у костров, он был готов идти в бой со всей своей реаниматологической яростью.
На вопрос «Почему он так принципиально резок с родителями?» Кириллов как-то ответил Добровольскому:
– Я этим дебилам всё могу простить, Максим Петрович – и то, что они памперсы поменять не могут, и накормить вовремя забывают, и температуру не знают как измерить, и то, что у них дети постоянно брошенные, пока мамки-дуры в телефонах сидят. Могу. Но не прощу. И знаешь, почему? Потому что я за свои двадцать лет в этой реанимации столько детей, в простыню завёрнутых, вынес, что лучше тебе не знать. Были всякие – и такие, что в шестнадцать лет на каталку не помещались, и такие, что не поймёшь, где он там в клинитроне лежит под одеялом. И когда дети умирали, мамаши, конечно, выли в голос, волосы на себе рвали, кто по стеночке сползал, кто на полу валялся, кто под капельницей, а выносил их детей – я. И не дай тебе бог такой груз, Максим Петрович, не дай бог.
Получал, конечно, Кириллов за свою прямоту выговоры, и не раз. Родители на него жаловались частенько – и Лазареву, и руководителю стационара, и в Минздрав. На диктофон записывали, видео снимали, в соцсети выкладывали – возмущённые, обиженные, оскорблённые, ни в чём, конечно же, не виноватые. А потом, спустя неделю в реанимации, им становилось понятно, что жив их ребёнок, конечно, благодаря ожоговым хирургам, но огромную работу по выведению из шока, по борьбе с осложнениями вёл именно Николай Дмитриевич.
Добровольский помнил, как впервые увидел Кириллова на общей пятиминутке и услышал странную формулировку доклада:
– В ожоговую реанимацию поступил пятимесячный организм мужского фенотипа в тяжёлом состоянии. Родители-дебилы решили искупать ребёнка, но что-то пошло не так и как результат – термический ожог шеи, туловища и конечностей третьей А Бэ степени сорок процентов, прогноз крайне неблагоприятный…
Лазарев помолчал немного, задумавшись о чем-то своём, потом добавил:
– Я заметил на дежурствах, хоть их у меня и не очень много, – есть такое время в вашем ожоговом отделении, я его называю «полуночный чай». Как только пол-одиннадцатого на часах – жди, сейчас приедут. Чаю захотели попить перед сном. И почему у вас в это время дети не спят, хочется спросить? Какого хрена они у вас вокруг стола ползают, а не в кроватке лежат? «Они, – говорят, – у нас на руках лучше засыпают». Берут на руки, телефон на стол кладут, наклоняются и трескают печеньки. А ребёнку – ему же интересно! Он же ещё дурачок!
«Несмышлёныш» – почему-то сразу вспомнилось Добровольскому, но он не стал влезать в монолог Лазарева со своими терминами и мнениями, тем более что согласен он был с Алексеем Петровичем на сто процентов. Детей, поступающих именно в указанное им время, было достаточно много – родители подгоняли их график под свои желания, стараясь прожить день максимально полно и после работы не торопясь ложиться спать. Вместе с ними никуда не спешили и дети.
– Вот они и тянут руки к чашкам, – присоединился к разговору Кириллов, до этой минуты просто слушавший коллег. – А потом начинаем операцию по спасению, звонки в ожоговое. Это ещё хорошо, если день, все на месте. А случись такое ночью, да если здесь простой дежурант из поликлиники? Какой помощи дождёшься?
– Ты уж так поликлинику нашу не опускай, – всё-таки вставил слово Добровольский. – Там люди опытные. Они по-честному к нам учиться приходили. В свободное, между прочим, время. Сидели тут с нами, слушали советы, на перевязках присутствовали, вопросы задавали – про детей особенно.
– И как, помогло? – скептически спросил Кириллов.
