Его приказ был исполнен быстро и точно. Пахомов лежал на кушетке, весь покрытый крупными каплями пота. Дырявые носки с торчащими из них пальцами источали какой-то запредельный смрад.
– Что с ногой? – спросил Леонов, нависнув над ним.
– Болит со вчерашнего дня, – очень тихо ответил солдат. – Сильно болит.
– Громче говори! – Капитан наклонился к нему. – Что делал с ногой? Упал? Ударил кто-нибудь?
– Не знаю… Не бил никто… Не было ничего…
– Значит, музыка навеяла, – категорично заявил Леонов и хлопнул Пахомова ладонью по голени. Солдат зашёлся каким-то нечеловеческим криком на пару секунд, а потом резко замолчал. Голова расслабленно повернулась в сторону, ноги вытянулись, хотя до этого он пытался левую ногу удерживать в согнутом положении, подпирая её правой стопой.
– Нашатыря пусть сестра даст, – недовольно сказал капитан. – Помнишь, ты хотел узнать, что такое «мастырка»? Похоже, сегодня и узнаешь.
Пахомов пришёл в себя через несколько секунд после того, как ему под нос сунули ватку с нашатырём. Он вздрогнул, попытался отползти, но ударился головой об умывальник, который стоял рядом с кушеткой.
– Помоги штаны с него снять, – требовательно обратился капитан к Максиму. Пахомов несколько раз вскрикнул во время этой процедуры. Следом за штанами сняли «белуху», которая от нескольких сотен стирок уже давно стала серой и своему названию не соответствовала.
– Вот, смотри, – ткнул пальцем в распухшую голень Леонов. Солдат снова крикнул не своим голосом и жалобно попросил капитана не делать так. – Не делать? А я просил тебя дерьмо в ногу вкалывать? Нет? Терпи. Ты себе к одному году за «самоход» ещё один годик сейчас накинешь за членовредительство и уклонение.
– Не было ничего, – гнул свою линию Пахомов. – Просто нога распухла. Не было…
– Теперь смотри и запоминай, – не слушая солдата, сказал Леонов Максиму. – Иголка и два шарика.
Он, взяв всё необходимое, подошёл к Пахомову, встал над ним, потом взглядом попросил Добровольского взяться за ногу – на всякий случай. Когда он воткнул иголку, солдат взвизгнул, как ужаленный.
Леонов быстро выдернул иглу, мазнул шариком по ноге и протянул Максиму:
– Нюхай!
И Добровольский понюхал.
Когда Пахомова увезли в госпиталь – его надо было срочно оперировать, – Максим вымыл в медпункте пол от своей рвоты, а потом полчаса старательно полировал ботинки, пара пятен на которых долго не давала ему забыть первый опыт встречи с анаэробной гнилостной межмышечной флегмоной в дисциплинарном батальоне…
То, что он почувствовал, вдохнув аромат мазка из раны Марченко, сразу же напомнило годы работы в дисбате. Максим, конечно, с тех пор стал гораздо устойчивее ко всему, что может произвести на свет человеческий организм в периоды болезни, в том числе и к гнилостному запаху, но забыть его было попросту невозможно.
Не было никаких сомнений в том, что нагноение у Любы – скажем так – рукотворное. Да, она ничего не уколола себе в донорскую рану или куда глубже, иначе всё выглядело бы гораздо хуже. Просто прикрыла повязкой как крышкой. Но без самодеятельности здесь точно не обошлось.
Закрыв пробирку, Добровольский отдал её Марине, а сам подошёл к лежащей на кушетке Марченко, увидел у неё на лбу крупные капли пота, слезы на щеках, заметил, как от боли дрожат пальцы. Он понял, что Люба не хочет выписываться и была готова пойти даже на такое, чтобы не возвращаться домой.
Добровольский решил поговорить с ней чуть позже, в палате, когда экзекуция со сменой повязки будет закончена. Он показал Марине на рану, ещё раз сказал: «Парапран» – и ушёл.
Он ещё не знал, что причинно-следственные связи в случае с Марченко могут быть совершенно иными.
– Через минуту подходите в шестую, я там, – сказала Марина в селектор. Добровольский услышал, как неподалёку хлопнула дверь и заскрипели колеса перевязочного столика. Он сделал ещё пару глотков холодного чая из большой кружки, нацепил маску и направился к Ворошилову.
Пациент был идеальный. Несмотря на все его неврологические нарушения, заживали раны прекрасно, и второй этап аутодермопластики, который Максим выполнил несколько дней назад, можно было уже сейчас расценивать как удавшийся на все сто процентов.
Добровольский вошёл в палату как раз тогда, когда Марина разрезала повязку и умеренно намочила её антисептиком. Она протянула хирургу поочерёдно перчатки и пинцет и отошла, освобождая место у кровати – Максим собирался сегодня снимать скобки с лоскутов.
Кира Ворошилова сегодня была с мужем, сидя на своей кровати. Ночью ей вместе с терапевтом пришлось бороться с гипертоническим кризом у мужа, выглядела она уставшей, невыспавшейся, но при этом не отстранённой, а внимательной и настороженной. Сам Ворошилов, обычно встречавший хирурга шуточками и широкой улыбкой, сегодня был молчалив и, как показалось, Добровольскому, подавлен.
– Здравствуйте всем, – произнес Максим, приближаясь к Ворошилову. Ногой он подтянул стул от тумбочки поближе к кровати, сел, примерился – удобно или нет?
– Доброе утро, – услышал он за спиной от Киры. – Скажите, Максим Петрович, это не очень опасно – то, что произошло ночью?
