Оставшись один, Максим задумался сразу над всем, что случилось в его жизни за последние дни. Несколько тягостных событий, каждое из которых хоть и не имело явной связи с другими, добавляло ему негатива. Начавшись со смерти Кутузова, через героин в его анализе, гибель Новикова и тягостный вчерашний разговор они пока что вышли на нагноение ран Марченко и гипертонический криз у Ворошилова. И Добровольский вообще не представлял, что из этого нравится ему меньше всего. Казалось, что снежный ком вопросов и осложнений ещё только набирает силу, но скоро он вырастет до небес и рухнет на Максима, погребая его под собой.
В жизни любого хирурга временами наступала «черная полоса». Кто-то непонятно почему температурит, у другого внезапно полезли вверх креатинин, мочевина и печёночные пробы; ещё парочка вдруг пожаловались на сердце, а тот, на кого вообще бы никогда не подумал, внезапно полностью проваливает все надежды на удачную аутодермопластику, превращая лоскуты в белесоватые и постепенно расползающиеся сопли… А ведь ещё вчера все они были относительно стабильны и ничто не предвещало, так сказать…
И ты начинаешь думать, причём сначала сразу обо всех, что вносит только ещё большую неразбериху в происходящее. Попытка отправить нескольких пациентов одновременно на ЭКГ, анализы, рентген, на консультацию к терапевту и в перевязочную спотыкаются о проблемы с логистикой. И тогда ты наконец-то включаешь глубоко спрятанные навыки сортировки, выделяешь основные проблемы, потом второстепенные – и решаешь всё по мере важности и срочности.
Сначала всё, что связано с сердцем, давлением и ритмом. Потом – ищешь возможные пневмонии и застой в малом круге. Следом подходят биохимические анализы, и ты уже можешь сделать выводы по почечной и печёночной недостаточности. А когда решены или хотя бы исследованы все вышеперечисленные проблемы, доходит очередь до перевязок, на которых можно изучить и раны. В том числе привязать картину раневого процесса к тем осложнением, что были выявлены на предыдущих этапах.
К концу рабочего дня подводятся промежуточные итоги. С фибрилляцией предсердий разобрались, с гипертонической болезнью тоже; азотистый обмен скорректировали, завтра посмотрим динамику; альбумины капаем. Донорскую повязку сняли, обнаружили нагноение, взяли посев, сменили антибиотик.
Но то, что происходило сейчас с Добровольским и вокруг него, было, как ему казалось, немного из другой плоскости. Сложилось впечатление, что в ящик с неприятностями попал снаряд и всё, что только могло случиться нехорошего, случилось, разлетаясь по сторонам и задевая всех вокруг осколками.
– Максим Петрович, давайте Марченко глянем, она уже плачет в коридоре, – заглянула Марина, выведя Добровольского из состояния ступора. – Мне её нога не нравится, если честно, – шепнула она, нахмурив брови.
– Да, берите, – согласился Максим. Нагноение раны у Марченко сейчас было самим простым делом из всех возможных, с него он и решил начать.
Люба сидела в перевязочной, закусив губу и виновато глядя на Добровольского. Она задрала халат выше донорской повязки и ждала приговора.
Выглядело на ноге всё не так уж и страшно. Красночёрная салфетка присохла неровным прямоугольником, сидела прочно, слегка выгибаясь по краям. Марченко старательно сушила её феном первые три дня и добилась хорошего результата. Уже через сутки планировалось нанести на повязку вазелин, чтобы её снять. И как не вовремя случилось осложнение…
По верхнему краю отчётливо пламенела гиперемия, уходящая в паховую складку. Сама повязка в этом месте немного подмокла. Максим был уверен, что если надавить, то Люба взвизгнет от боли, а из-под салфетки появится капля гноя. Надев перчатки, Добровольский пропальпировал паховые узлы на границе гиперемии – Марченко отреагировала сопением и стоном. Лимфоузлы были увеличены, причём довольно прилично.
Приподнять край повязки Марченко не дала. Она сразу отреагировала на боль, причитая «Ой-ой-ой!» и показывая, что ещё немного, и она оттолкнёт Добровольского.
– Максим Петрович, больно! – в конце концов сказала она. – Я же сушила! Почему так?
Добровольский снял перчатки, повернулся к Марине и с сожалением в голосе попросил:
– Придётся снять. Отмочите повязку, пожалуйста.
Он повернулся к Любе и спросил:
– Когда началось?
– Вчера. После нашего с вами разговора. Последнего. Когда Новиков… Я заметила, что болеть при ходьбе стало сильнее. Покраснение появилось, но оно было меньше, за ночь увеличилось. Сегодня утром хотела встать с кровати – чуть не заорала, когда эту ногу подвинула.
Марина тем временем развела тёплый раствор марганцовки в ковше и набрала его в большую пластиковую «стопятидесятку», которая с некоторых пор заменила в нашем здравоохранении старый стеклянный шприц Жане. Подойдя к Любе, она уже была готова поливать повязку, но Добровольский вдруг остановил её.
– Подожди. Давай посев возьмём. Прямо из-под края. Может, антибиотик удачно подберём. И для истории болезни тоже неплохо.
