Была и еще черная машина в моей биографии. Живем мы с Левитиным, растим детей — все нормально. Я собираюсь уезжать на очередную какую-то «Неделю советского фильма» и вдруг звонок: «Срочно придите в райком партии». Мы с Михаилом Захаровичем пошли вместе. Был такой осенний день, и Левитин надел длинный красивый плащ. У райкома говорю: «Ты подожди меня. Это, наверное, ненадолго». Муж остается на улице, я захожу, а дальше какой-то абсурд — берут меня под белы рученьки: «Идемте, идемте», запихивают в черную машину и увозят! А Левитин ничего этого не замечает — куда-то отошел, видимо. Приезжаем мы совсем в другое место. Напротив дома звукозаписи. Заводят меня в какой-то особнячок. Сидит там какой-то человек. И начинается долгий — долгий разговор: как я работаю в театре, с кем общаюсь, часто ли езжу в командировки за границу, что с языком… Говорю:
— Нет, язык я не знаю.
— Ну с этим мы Вам поможем. Есть курсы. А вот как Эфрос себя ведет на репетициях?
И спокойно так все, приветливо. Про каких-то полицаев рассказывают, что не собираются обнародовать их дела, потому что у них есть дети. Благородные такие! Ну, в общем, вербовка идет. Часа три это все длится. Наконец я говорю:
— Знаете, мне, наверное, уже надо идти. Меня у райкома муж ждет.
Реакция потрясающая!
— Не ждет. Не ждет уже, наверное.
— Нет, ждет!
— Хорошо. Запишите, пожалуйста, вот эти телефончики и звоните нам изредка. Ну, после поездок каких-нибудь. Естественно, никому ничего не говорите. Ни мужу, никому.
Мобильных тогда не было, только записная книжка. Меня сажают в машину. Шофер за рулем, рядом со мной еще человек. Подъезжаем к райкому. Вижу — Левитин. Ветер, плащ развевается, Миша бегает по тротуару. Я говорю:
— Вот он, ждет.
Для них это было просто невероятно. Три часа он меня прождал! Останавливаемся чуть-чуть поодаль; Левитин мечется уже не по тротуару, а буквально в воздухе, взмахивая крыльями плаща. И по-прежнему нас не видит. Я открываю дверь машины, уже ставлю ногу на землю, чтобы выйти и понимаю, что если оставлю себе их телефоны — все! Вынимаю записную книжку, вырываю страницу, отдаю сопровождающему: «Вы знаете, мне не понадобится». Это как у меня даже не смелости хватило, а догадливости, чтобы это сделать?! Не оставить никаких связей с ними. Подхожу к Левитину. Он:
— А! Что? А?
— Так, тихо, тихо, тихо. Идем-идем. Все! Идем.
Ну и рассказала ему все, естественно.
Однажды Валентин Иосифович Гафт (который в то время уже был моим мужем) получил «Царскосельскую премию». Она безденежная — просто статуэтка. Зато вручают ее прямо в Царском селе, в Лицее, в том зале, где Пушкин читал Державину… Гафту досталась «Екатерина Великая».
Года через три, звонят мне: «Мы хотим Вам вручить эту премию». Я к Вале:
— Ты что, договорился? По блату что ли? Ты что вообще? Зачем это нужно?!
(А у меня никаких премий никогда не было. Нет, вру, была одна — «Серебряная нимфа» за «Зори» в Сорренто, что ли. Там всем девочкам дали, но мне не довезли. У всех есть, а у меня нет.)
Валя говорит:
— Нет, я ничего вообще, вообще ничего…
Ну, поверила, хорошо. Еду в Петербург.