Задолго до этого, на волне «Зорь», меня стали звать в Кремлевский дворец съезда на гала-концерт. То ли какому-то «-летию» Ленина посвященному, то ли революции. Советское время, абсолютно такое махровое советское время. Звонил обычно невеликий чиновничек из министерства Культуры, звал — «по распоряжению». И честно сказать, вот не хватало у меня смелости отказаться, я и не была никогда такой отважной, не диссидентствовала. Ну, первый раз вообще не знала, что это такое, а потом, когда пришла и там дали какие-то стихи «Вперед к коммунизму, та-да-да-да-да», — это мне напомнило литмонтаж, который мы делали в школе в пятом классе. Мало того, мы все это записывали на пленку и выходили только открывать рты. Причем это Кремлевский дворец, огромная сцена, где хорошо оркестрам, танцорам, хорам. Там сидят члены политбюро, принимают концерт. А выходит один драматический артист, разевает рот и под фонограмму все это «читает». Выступишь так, получишь гонорар в конвертике, равный месячной зарплате в театре. И все.
Правда, один раз мне удалось увильнуть! К очередному «-летию» Ленина, воспоминания Крупской надо было читать. И вдруг меня осеняет:
— Зачем же вы меня? Ведь Белохвостикова играла Крупскую в фильме, как хорошо бы ее!
— Да? Ой, спасибо!
И я так отвертелась, слава Богу. Именно отвертелась.
Был еще случай. Принимал концерт Демичев. Я попросила себе машину, чтобы съездить домой взять платье. Дали. А мне в это время в ателье неподалеку (что бывало очень редко, по-моему, первый раз в жизни) шили брючный костюмчик. Белый. И как раз оттуда позвонили:
— Заезжайте.
— Я очень тороплюсь.
— Ну, это буквально десять минут.
Я заехала. Десять минут растянулись в целый час. И когда вернулась ровно к своему выходу, на меня набросились: «Где же вы? Что же вы! Тут Лещенко должен петь, а машины нет! Он не приехал!». Выяснилось, что Лещенко должен был петь до меня: «Ты постой-постой, красавица моя, дай мне наглядеться радость на тебя», а привезти его оказалось не на чем. Пришлось оркестру, без солиста, «сдавать» Демичеву песню: «Ум-па, ум-па, ум-па, ум-па, ум-пам-па…» и так до конца.
Наловчились они меня приглашать на эти концерты в советское время. А смелости отказать, повторяю, не было…
(Однажды на Малой Бронной мне все же удалось сказать им «нет». Партийный босс привязался:
— А что ты в партию не вступаешь?
— Ой, я не готова. Не готова.
И все. И отстал. Это как Раневская говорила, когда ее пытались «вербовать»: «Меня нельзя — я разговариваю по ночам»…)
Но вот началось иное время. Опять была какая-то партконференция, девятнадцатая что ли, последняя, уже «перестройка» началась. Снова гала-концерт. Звонок:
— Мы Вас приглашаем.
— А что читать (упавшим голосом)?
— Что хотите.
Вот с этой секунды я ощутила — новое время! Как «что хотите»?! И я говорю: «Ахматова «Реквием». Ну, не весь, наверное, часть какую-то». Пауза, и понимаю, что этот человек «Реквием» не читал. Ну, чиновник, что там, Господи, бумажками занимается! Мало того, тогда как раз говорилось, что надо покаяться коммунистической партии за все ее прегрешения. И «Реквием» уже издан был. Мне отвечают: «Хорошо», но как-то так неуверенно. Я думаю: «Мать честная, вот это время нашло, как здорово — то». Но, все же, не верилось. На следующий день раздается звонок:
— Нет, Вы знаете, концерт праздничный. Все-таки «Реквием» — это слишком мрачно. Что-нибудь другое»…
— Ну а что?
— Что хотите.
Думаю: «Ну, какое иезуитское время: все вроде можно, но ничего нельзя». И я говорю:
— Цветаева.
Конечно, Цветаева! Совершенно правильно — Цветаева, которая была вообще запрещена, а Кремль и Москву так любила, и столько у нее стихов про Кремль! «Москва — какой огромный странноприимный дом! Всяк на земле бездомный, мы все к тебе придем!», или «У меня в Москве колокола звонят». Столько она с Алей туда ходила гулять, в Кремль именно. И вот в сердце Кремля — Цветаева! Мне говорят: «Хорошо». А всего и надо было там по полминутки прочитать, и я выбрала:
Я их до этого знала, конечно, но не читала вслух — а это ведь совсем другое!