Только хорошее полностью

Сказать, что мы стали как-то бережнее к нему относиться, после того, как узнали про ногу? Не-а. Он сам этого не позволял. Абсолютно! Никогда, никакой жалобы, никакого нытья: «Ой, дайте посидеть, ой, дайте отдохнуть!». Никогда! Ростоцкий был вообще очень веселый человек. Он нам про войну так рассказывал: «Девчонки, мы были молодые! Мы весело-весело жили в то время. Конечно, и друзей теряли, и рыдали, и в госпиталь попадали, но все равно — весело. Потому что молодость берет свое. Поэтому вы даже не думайте о каком-то там пафосе. Весело живите».

На съемках он был достаточно открыт для всех. Но остальные снимались у него в первый раз, а я-то уже вроде давнишняя знакомая. Наверное, немножко этим пользовалась. Однажды он вляпался куда-то. Ходит, распоряжается, а на сапоге такая «коровья лепешка». И тут я выдаю: «А режиссер-то наш в дерьме!». И все расхохотались, а раньше всех сам Ростоцкий.

Станислав Иосифович говорит: «Все, сегодня будем снимать только тебя». Сидим с ним, обсуждаем. И вот, что удивительно — у него не было решения как снимать именно смерть Женьки. Ну, вот пока я там бегу, пою что-то — это все понятно, а потом?… Предлагаю:

— Давайте я им спою «Интернационал» по-немецки?

— Давай.

Где-то нашли слова, начала петь.

— Давай теперь по-русски «Интернационал».

— Хорошо.

— Давай еще как-то…

Нет. Не удовлетворен он, не удовлетворена я. Не поймем — в чем дело? Причем, Ростоцкий делает вид, что он все знает… Второй день снимаем смерть, уже несколько дублей, так-сяк… И вдруг он мне говорит: «Я понял! Наша ошибка была в том, что она их не боится! А она их боится. Боится! Перед ней трое здоровенных мужиков, а она — девушка. Она их боится!». И это было замечательно. Сразу появилось что играть. Ведь если я не боюсь, вся такая смелая — этого не может быть! Это вранье! А если боюсь, тогда можно петь, или не петь, рвать на себе рубаху, или не рвать — но ты преодолеваешь дикий страх перед тем, что тебя сейчас не будет. Даже, наверное, не думаешь об этом, а вот животом чувствуешь — три здоровых мужика и автоматы на тебя нацелены. «Она их боится» решило всю сцену.

Мы сняли, потом я уехала в Москву, и вдруг мне звонят: «Брак пленки». Это был кошмар! Потому что организм сопротивляется, он не хочет больше входить в эту реку. Так там все сложно по чувствам, по страстям! И повторить нельзя, никогда нельзя повторять ни в спектаклях, ни в кино. Значит надо находить какое-то новое дыхание… ой, как мне не хотелось! И Ростоцкий это понимал, очень переживал. Но — брак пленки. Приехала, сыграла, это и вошло в картину.

Собрал нас Ростоцкий: «Девчонки, надо снимать сцену в бане». Мы: «Как?! Ну как вы себе представляете, что мы голые будем?!». И тут он говорит:

— Девочки, мне надо, чтобы зритель видел — в какие замечательные женские тела попадут пули. Что это не просто какой-то там организм: бац — и нету, а именно прекрасные женщины. Вы же в музеях бываете!

— Ну да, в музеях — это одно, а мы-то живые. Как потом-то?

— Девочки, это надо — за идею!

(Как мы после над собой смеялись — так не будем раздеваться, а за идею — ладно.)

Ростоцкий нам пообещал: «Всех выгоню! Никто не будет видеть вообще! Построим три стены, напустим пару, вода, шайки-лейки, бочки, полки. А тут пленкой все затянем, и только глазок камеры останется, в дырочку его воткнем. Никто, даже оператор вас не будет видеть!». И так он убедительно это все нам описал, что мы, дуры, поверили абсолютно. А о том, что потом это будет видеть весь мир, как-то вообще не задумались! Нам главное, чтобы в этот момент нас никто не видел. И вот девчонки уже плещутся вовсю в «бане», объектив камеры действительно вставлен в непрозрачную пленку, а я должна скинуть халатик и пройти обнаженной шагов пять. Ростоцкий кричит: «Ольга, давай!». Я скидываю халат и вдруг вижу, что наверху, на колосниках сидит какой-то осветитель. Эх, да мне уже все равно было! Иду, открываю дверь — за идею! Вот такая «баня».

После премьеры фильма мне много приходило писем, в том числе из лагерей, из колоний. Одно начиналось так: «Наша лагерная администрация седьмого ноября сделала нам подарок — показала фильм «А зори здесь тихие».

Дальше шел какой-то ура-патриотический восторг, но на второй странице, с новой строки:

«Ну как ты могла!? Как ты, советская девушка, посмела появиться в «костюме Евы» в бане?!». И такая мне нотация, такой разнос:

«Как же тебя муж терпит, если ты замужем, а если не замужем, то, когда выйдешь замуж, как ты ему в глаза посмотришь?!»

Ну просто отповедь из лагеря. Причем, от мужчины! Кончалось письмо замечательно:

«Подумай хорошенько, по той ли дорожке ты идешь?!»

И я правда тогда подумала: «Ой, а по той ли дорожке я иду?!». Но, все-таки, хватило чувства юмора. Оно часто выручает…