Промотова Ирина Юрьевна…Сейчас она в ГИТИСе завкафедрой сценической речи, а тогда пришла к нам на курс аспиранткой и… открыла для меня Марину Цветаеву, а позже — Ахматову. На экзамене я читала цветаевское — «Мой Пушкин». С тех пор всегда на встречах со зрителями обязательно читала их стихи. Рассказывала, что значат для меня эти поэты. В моей жизни, в моем театре. Так или иначе, каждый человек сверяет себя с кем-то — будь то любимые поэты, или значительные для него люди, как для меня, например, отец, дедушка… постепенно эти встречи со зрителями вылились в моноспектакль «Поэзия потерь — поэзия любви». Поставил его начинающий тогда режиссер — Саша Каневский. А спонсировал нас гуманитарный центр «Театр», сшил мне два концертных платья — на два вечера.
И вот мы едем с Сашей на гастроли в Екатеринбург. Театр оперетты — огромный, с балконом. Я — в ужасе! Кто вообще придет?! Кому это сейчас нужно?! Единственное прошу — закройте балкон, ну не продавайте билеты, что ли… Балкон закрыли. Партер был полный. Ия- читала. Говорила со зрителями. Снова читала. Прочла. Все закончилось. Ухожу. В ужасе — прошло от силы минут сорок, а вечер то рассчитан хотя бы часа на полтора. Вбегаю за кулисы, бросаюсь к Каневскому:
— Что делать, Саша? Надо как-то продолжать!
Удивляется:
— Зачем?!
— Так мало же времени прошло!
Он говорит:
— Полтора часа…
Зрители меня обманули! Они так слушали. И не потому, что я столь уж потрясающе читала, а потому что все личное, вероятно, очень существенно для людей. И на второй вечер случилось тоже самое.
— Саша, почему они так слушают? Я не понимаю!
Тогда Каневский сказал:
— Ну а что особенного? Это же не концерт — это операция на сердце.
Такой вот комплимент… Впрочем, наверное, это и есть мой театр. В идеале. Какой я люблю, каким хочу заниматься. Тут тоже, как в жизни, для того чтобы понять, что твое, нужно пройти некий путь.
Педагоги в ГИТИСе были прекрасные. Из МХАТовских стариков еще — Платон Владимирович Лесли. Но такого не только творческого, но и нравственного влияния как Вронская на меня не оказал никто.
В конце первого курса она легко, что абсолютно не типично для театрального педагога, отпустила меня сниматься в кино. И как-то так славно получилось, что и фильм «Доживем до понедельника», и занятия в институте совершенно друг другу не мешали.
<p id="bookmark10">РОСТОЦКИЙ</p>Про кино я вообще не думала. Помню классе в 7-ом — 8-ом, сидим с друзьями на бревнышках в одном из Куйбышевских дворов и говорим о том, кто кем хочет стать:
— Я — артисткой!
— В кино будешь сниматься?
— Нет, я хочу играть в театре.
— Не надо в театре! Никто туда не ходит. Кино — вот это да!
<p id="bookmark11">«ОН ВСЕГДА УЛЫБАЛСЯ»</p>Он мне казался пожилым. Я, второкурсница, не далеко еще ушедшая от школьных лет, сижу за партой, рядом настраивают аппаратуру, словом, снимается фильм «Доживем до понедельника». Мне девятнадцать, Станиславу Иосифовичу — около сорока. Это сейчас как-то стирается разница в возрасте, а тогда он был старше меня на целую жизнь. И вот сижу за партой, Ростоцкий подходит:
— Олечка, а что если я скажу, что Вы мне нравитесь?
— Ну, Станислав Иосифович, я, наверное, могу нравиться. Что тут такого-то?
